Пришествие Короля - Николай Толстой

Приближалось время прощания с моим наставником, мудрым Лососем из Ллин Ллиу, который ныне нес меня по мерцающему проливу. Примостившись на спине старейшего из созданий, я смотрел, как море постепенно скрывается за ровным, покрытым травой полуостровом.

Оглянувшись в последний раз, я увидел необычное зрелище. Мне показалось, что океан поднялся до западного предела небес и поверхность его нависла надо мною стеклянной стеной. И, словно стоя на земле, я посмотрел сквозь воду, которая была столь прозрачной, ясной и чистой, что все рыбы и чудовища океана предстали передо мной в своем кишащем изобилии, словно стада на широкой равнине. Но как же неизмеримо шире и населеннее была эта равнина! Мои старые приятели селедки прошли мимо косяками, словно обширные плавучие королевства, останавливаясь и продвигаясь вперед во время кормежки единым целеустремленным облаком. Темными пятнами на фоне неба проплыли могучие киты, чьи тени на дне были больше, чем неприступные стены твоей крепости в Каэр Лливелидд, о король!

Я услышал грохот океана, увидел лосося — радужного, белобрюхого, стремительно прыгающего по волнам. За ним неслись самцы тюленей, толстые и темные, вместе с прожорливыми рептилиями с зубчатыми хребтами и острыми зубами. Затем сверкнула молния и раздался рев волн и ветра, океан вспучился холмами и неприступными горами. Шквал, буря, Ураган — водоворот бездны, в сердце которого исчезало время и пространство, всеуничтожение невообразимое.

Когда это видение исчезло и стеклянная водяная стена вновь сровнялась с горизонтом, мне снова пришло в голову, насколько же неизмеримо шире эта необъятная глубь, чем здешний солнечный мир над его поверхностью, в котором живем мы — короли, воины и поэты. Добро нам, что смотрим мы вверх и вперед, на мир людей и на сияющую обитель богов. Внизу же лежит бесформенная пустота, в которой плавают смутные образы, из которых все возникло и куда мы все однажды вернемся. Как предсказывает стихотворение:

Море волной пройдет по зеленой Иверддон.

Но, может, Иверрдон или наш прекрасный Остров Придайн со всеми его лесами, озерами и прекрасными женщинами вновь поднимется из бездн морских. Об этом я еще поведаю, но не сейчас, о король!

Вернусь к моему рассказу. Лосось быстро нес меня на приливной волне в устье реки. Это я осознал внезапно, увидев, как по обе стороны сходятся берега. Ворвавшийся в устье прилив чуть не затопил низкие берега, переходившие в широкие травянистые равнины. Здесь, подумал я, Змеевы Пустоши становятся светлой землей, границей, по которой любят бродить поэты. Но это еще и рубеж между моим хаотическим бытием в мрачной глубине беспредельных вод и временем испытания мыслью и деянием, которое я ощущал впереди.

Как случилось, что пустота обрела форму и смертный сон окончился пробуждением к жизни? Но пока я задавался этим вопросом, вместе с солнечным сиянием, согревшим мою сине-зеленую спину, пришел ко мне ответ. О Золотой, Блистающий! Твоею Умелою Рукою, Блистающий, Светлый, Ты вытянул землю из ее стеклянной темницы и свободно поставил ее под небесами!

Тем временем мощь прилива все убывала, и было ясно, что вскоре поток повернет вспять. Пришло время старейшему и мудрейшему изо всех сотворенных существ покинуть меня на произвол судьбы. Осторожно положив меня на песчаную отмель, он трижды проплыл вокруг меня правым боком ко мне, все время взирая на меня спокойным серым оком. Затем, взмахнув хвостом, он повернулся и поплыл вниз по бурлящему руслу.

Теперь я снова стал самим собой — в кожаном мешке, в котором вверил меня глубине у подножья скалы сорок лет назад аббат Мауган. Я беспомощно лежал, глядя, как прилив обегает мой маленький островок. К беспокойству своему, я обнаружил, что Лосось просчитался — разгулялся ветер, вполне достаточный для того, чтобы вода разволновалась, и девятая волна отступающего прилива подхватила меня и с невероятной скоростью понесла прочь. Меня снова уносило в море! Я вопил, кричал, звал на помощь, но что толку было надрывать глотку в этом пустынном месте, где не было ни людей, ни стад и только насмешливые чайки парили надо мной.

Я уже не был гибкой, сильной сельдью — я был беспомощным ребенком, по самую шею завязанным в крепком кожаном мешке. Я отчаянно пытался вспомнить слова, которые могли бы меня освободить, пока илистые отмели проносились мимо, все дальше и дальше, все быстрее и быстрее. Когда я оставил всякую надежду, мой мешок налетел на невидимую преграду и резко остановился. Повертев головой, я, к удивлению своему и крайнему облегчению, увидел, что спадающий прилив обнажил широкую рыболовную запруду из кольев, переплетенных прутьями, что перегораживала реку от берега до берега. Она прочно удерживала меня, пока море уносилось прочь сквозь щели.

На сей раз я спасся, но зато оказался слишком на виду и в очень неудобном положении. Острый кол прошел через петлю шнура на мешке, и я теперь болтался над мокрым песком и отступающим приливом. Все усилия высвободиться ни к чему не привели. Моим слабеньким ручкам и ножкам недоставало сил, я сумел только засунуть свои пухленькие пальчики в петлю вокруг шеи. Единственным результатом моих усилий стало то, что выступающий плетень теперь вонзился мне в спину, причиняя немалую боль.

Я прекратил бессмысленную борьбу и огляделся по сторонам. Я висел достаточно высоко, чтобы видеть берега сверху, но, сколько бы я ни крутился, на глаза мне попадались только нескончаемые пустынные заливные луга, поросшие жесткой травой. Кроме самой запруды, в этих печальных местах не было ни единого признака человека. Мимо пролетела одинокая чайка, с любопытством окинув меня взглядом, да раз огромная стая диких гусей, бессвязно гогоча, пронеслась надо мной. Их безразличие к моему положению вселяло в меня все более обостряющееся чувство одиночества и покинутости. Я и вправду был совсем один, беспомощная песчинка в этом пустынном диком краю. Небо посерело и стало холодным, и, поскольку солнца не было, я не мог понять, где восток, запад, юг или север. За исключением все усиливающегося холода, более не было никаких признаков времени Дня или года.

Море отступило — я не видел и не слышал его, но с течением времени все неотвязнее меня стала мучить мысль, что через несколько часов оно вернется, ворвется в залив и высоко поднимется над изгородью, на которой я повис, как поросенок в мешке у мужика. Я вновь попытался освободиться, но это привело лишь к тому, что петля вокруг кола затянулась еще крепче. Измотанный бесплодными усилиями, я в конце концов задремал.

Странный, тревожный сон привиделся мне. За криками чаек я расслышал далекий гул Океана, из которого я так поздно вышел. Кол, на котором я болтался, разросся в огромное дерево выше облаков. Лоза, что впилась мне в бок, стала острым копьем, все глубже входившим в мою плоть, покуда узловатый шнур вокруг шеи все затягивался, так что я чуть не задохнулся. И, словно этого было недостаточно, мне привиделось, что глубоко в устье проник безмолвный прилив, словно убийца прокрался тайком, не боясь, что его остановят. Откуда-то с верховьев реки послышалось жуткое причитающее пение, словно Дивный Народ хором зазывал меня в свои холмы.