Пришествие Короля - Николай Толстой

Меня охватил такой страх, которого я не ведал даже тогда, когда копья воинов короля Кустеннина готовы были вонзиться в мое сердце на берегу у Башни Бели. Ведь смерть — это, несомненно, врата жизни, нашей собственной или чужой. Но теперь я знал, в каком гонком равновесии, которое поддерживаешь Ты Своею Верной Рукой, находятся все твари живые. Лишь чуть нарушится оно, упадет случайно фигурка с доски гвиддвилла — и вся эта прекрасная гармония погибла навеки. Разверзается дно Водоворота Брихана — бездна, в которую затягивается все, чтобы не выйти уже никогда.

И вот, когда я висел, потерянный, среди страха, я вдруг перехватил взгляд спокойных серых глаз Лосося из Ллин Ллиу, с укоризной смотревшего на меня. Сразу же мое холодное сердце сельди забилось горячее. Взгляд этого мудрого, старейшего изо всех сотворенных существ создания вмиг привел меня в себя. Как же первичный хаос мог быть здесь, если я находился рядом и созерцал его? И я с трепетом силы ощутил, что, даже рассыпься все на бесформенные, разобщенные атомы, мне будет довольно взглянуть на них, чтобы восстановить порядок. Ибо я Мирддин, сын Морврин, рожденный в Башне Бели, и игравший с моим другом крапивником, и смотревший из окна на бакланов, и до крещения проживший двенадцать дней, полных солнца, ветра и бури. Я существую во времени и пространстве, я вижу (не ясно, но вполне достаточно), как сменяют друг друга короли, те, кто правил и будет править Островом Придайн и Тремя Соседними Островами, — и то, что я вижу, имеет порядок, направление и цель. Я записал это, начертал это и заставил существовать одним моим существованием!

О Сверкающий, Славный! Как мог я усомниться! Когда окружил Ты черные воинства Оэт и Аноэт в битве Годдеу, передвигаясь на одной ноге и не сводя с них Своего Единственного Ока, этот сверкающий глаз охватывал королей и королей над королями, свободных и несвободных, и, более того, веши, которых никто не знает, но которые есть: снежные хлопья, капли росы на лугах, градины, и травинки под конскими копытами, и белых коней сына Ллира в час бури на море. Все это Ты знаешь и, когда придет время, ниспошлешь мне это знание. Я не страшусь!

Когда я впервые погрузился в океанские волны в заливе Хаврен, я испытал неожиданное спокойствие и удовлетворение, какое чувствует человек, засыпая после тяжелого дня. Я чувствовал себя так, словно черное лоно великих вод милосердно укрыло меня от забот и тревог земных. Я почти с благодарностью воспринял свое погружение в глубину. Теперь, однако, я ощущал все возраставший ужас. Я жаждал дневного света, я хотел бодрящего предвкушения жизни среди друзей, ее тягот, борьбы и недолговечности, равно как и теплоты ее удовольствий. С облегчением я ощутил, что мой спутник готов покинуть зрелище хаоса, которое мы наблюдали почти бесконечность. Я забил плавниками, готовясь уплыть прочь отсюда. Я не мог удержаться от того, чтобы не бросить прощальный взгляд туда, вниз, где вспухала пламенем раздвигающая горы бездна. И то, что я увидел, поразило меня, и зрелище это до конца дней моих останется в моей памяти — ежели когда-нибудь конец этот настанет. Как думаешь, настанет ли он, о король Кенеу Красная Шея, сын Пасгена?

Когда подземная река пылающего расплавленного камня хлынула из-под толстой шкуры земли по всем краям, я углядел среди громоздящихся обломков нечто, что болезненно извивалось под их тяжестью Оно походило на чешуйчатое, наполовину погруженное в лаву тело, медленно размалывавшее скалы, и извечный пламень сочился из пор его от натуги. Теперь я понял, что в глубине лежала могучая тварь, именуемая Адданк Бездны. Не знаю, змей это или дракон, но тело его обвивает весь мир. Как и все люди, я знал предание об этом чудовище Хаоса и о том, как Ты, о Блистающий, с Верной Рукой Твоей, после ужасной битвы поверг его в самые темные бездны Океана. Но увидеть эту ужасающую тварь самому…

oritur nauis et desuper Draco mortuus, nocatur Terra[22].

К тревоге своей, увидел я, что Лосось из Ллин Ллиу уже повернул прочь. На какой-то краткий, ужасающий миг я снова глянул туда, где в мучительном своем заточении извивалась тварь, источая ядовитое пламя и газы из бесчисленных скрытых пор своей всеобъемлющей силы. Охваченный неодолимым ужасом, я как мог быстро поплыл вслед за моим поводырем, и в единый миг устремились мы назад прежней дорогой. За своим блестящим боком я уловил последний отблеск великой горы, изрыгающей пламя в бурлящие воды и вновь поглощавшей его так, что она казалась сплошным шаром пламени.

Так и с Адданком Бездны, подумал я, если люди не врут. Ведь, опоясывая мир пожирает он собственный хвост всюду, где попадается он ему. Пожирая себя, убивает он себя и затем, извергая себя, сам себя порождает. Как ты думаешь, почему носишь ты на шее эту черно-золотую гривну, о король Кенеу Красная Шея?

Время и необходимость окружают всякое творение, новое возрождается из старого Мрак таится в глубинах моря, но свет золотит его поверхность. Одно требует другого, пусть и противоположного, и золотая колесница Бели должна ночью отдыхать в темной пещере, ежели желает она поутру подняться по арке верхнего неба.

Как учат нас друиды и лливирион, «души человеческие и вселенная неразрушимы, хотя временами огонь и вода могут побеждать», и я принимаю это как откровение сменяющих друг друга циклов смерти и возрождения. И что есть Адданк Бездны, хвост которого в его же всепожирающих челюстях, как не беспощадный круг обновления, заключающий себя самого и хранящий себя в соли, мучимый своими подземными странствиями, постоянно вновь создающий вселенную, прорываясь сквозь толщу вод?

И снова мы устремились прямо, как стрела, сквозь водную бездну, оставляя далеко внизу ложе морское. Сейчас, среди того страха и ужаса, что охватил меня, даже неуклюжий морской слизень показался бы мне милым и родным, но путь выбирал не я. На самом-то деле мне следовало бы поблагодарить Лосося, поскольку мы неслись неожиданно быстро.

Через неделю или вроде того настал тот счастливый момент, когда наш однообразный путь над безликой бездной окончился и мы начали быстро подниматься через все более теплые и светлые воды, пока наши головы вдруг не вынырнули над плещущимися волнами. Оглядевшись, я увидел, что мы приплыли к широкому устью реки, по берегам которой тянулись такие пышные зеленые луга, каких я раньше и не видывал. Да и потом тоже — на меня явно повлияли сорок лет жизни в водной пустыне. К югу тянулась зубчатая горная гряда, вершины которой уже припорошил первый снег. Над ними царственно возвышался пик, окутанный толстой гладкой мантией снега. Прекрасные округлые облака, светлые и пушистые, словно овцы Гвенхудви, что прыгают по гребням волн, лежали на вершинах великой горы и ее сестер. Солнце, улыбаясь сквозь разрывы плывущих по небу облаков, казалось, дарило им часть своего сияния. Оно светилось внутри них, бросая яркие лучи, словно фонарь из-под серой крыши туч, отражавших серое безграничье устья и океана. Чудесным было это сочетание гор и облаков, и прекрасна была игра света на них.