Хождение по углям - Аполлинария Михайлова

некогда влюбила в себя черта, беса какого-то аль лешего, кто их разберет. Она ему отказала, а он возьми, да и прокляни ее!

— И что было дальше?

— Ну она не придала этому значения, — вздохнула Чернавка. — Ну прошло пару лет, были гуляния. Мать моя находилась в соседней деревне. В то время туда приехали тенгри разорять, грабить, захватывать земли. Один из них взял мою мать силой. Только через несколько недель тенгри были выгнаны из деревни и разбиты, а моя мать вернулась в Ольх. Уже дома она поняла, что обрюхатили ее. Все это поняли. Мужики проклинали и открещивались от нее, бабки клеймили ее распущенной и другими более отвратительными словами. Скажу больше — моя бабка не признает во мне внучку, а мать мою оскорбляет самыми гнусными прозвищами. Замуж мою мать так никто больше и не звал. Вот так вот!

— Какой ужас! — округлила глаза Анаис. — А что твой отец…

— Какой отец, Анькаа? — невесело усмехнулась Чернавка. — Нет у меня никакого отца! Я стольчанка!

Наступила неловкая тишина. Когда Чернавка отошла от рассказа, она решила нарушить молчание:

— А ведь ты его, наверное, хорошо знаешь…

— Что? — недоуменно произнесла Анаис. — Ты о ком? А, о Роггвере, что ль? Не знаю, может быть. А что?

— Ну, может, скажешь, что ему нравится, например, — неуверенно поинтересовалась Чернавка.

«Ага, так я тебе и скажу!» — злобно подумала про себя Анаис.

— Убивать тенгри, — вместо этого ответила Анька.

— Ну понятно, — хихикнула Чернавка. — Ну а в целом, я имею ввиду?

— Хм, — наигранно задумалась Анька. — Наверное… убивать тенгри.

— Ну, значит, у меня нет шансов, — так же наигранно опечалилась Чернавка.

— А зачем тебе? — как бы невзначай спросила Анаис. — Нравится тебе, что ль?

— Ох, Анькаа! — влюбленно улыбнулась Чернавка и мечтательно посмотрела на небеса. — В Роггвера все девки в деревне втюрились. Только он угрюмый и ни с кем разговаривать не хочет.

— Ну что ж! — грубо произнесла Анаис. — Если ты ему на ужин принесешь убитого тенгри, то, наверное, он сразу растает.

— Анькаа, — коварно улыбнувшись, протянула Чернавка. — Я слышу нотки ревности в твоем голосе. Неужто ты ревнуешь Рогги?

— Нет! — громко ответила Анаис и покраснела.

— Я поняла! — засмеялась Чернавка. — Ты меня ревнуешь!

— Конечно, Чернавушка! Я ведь хотела сыграть с тобой свадьбу, а ты вот так со мной обошлась! — рассмеялась в ответ Анаис, и у нее немного отлегло в душе.

— Ну простии! — еще сильнее расхохоталась девушка, взявшись за живот. — Анькаа, будем подружками? У меня вся деревня в подружках, тебя не хватает. Будешь меня смешить.

— Ну хорошо, давай, буду тебя смешить, — натянуто улыбнулась Анаис.

— Ну и, разумеется, если что-то будет нужно, дай знать, — подмигнула Чернавка. — Подружки на то и подружки. Советом каким, аль помощью…

— Хорошо-хорошо! И ты ко мне обращайся, если нужно дрова до дома донести.

— А что, если мы так каждый день утром будем вместе возвращаться? — умоляюще попросила Чернавка.

* * *

— И что же? — любопытствовал лежащий на печи Петька. — Ты согласилась?

— Ну, а почему бы и не помочь? — стиснув губы, ответила Анаис и посмотрела в угол. Там сидел домовой, похожий на озорного и хулиганистого ребенка, и нахально на нее посмотрел, высунув язык.

— Почему ты так всем помогаешь?

— Ну здесь и заняться больше нечем, — пожала плечами девочка. — Так хоть пользу какую принесу. К тому же я просто не умею отказывать…

— А почему Прасковье этой помогаешь? — продолжал напирать Петька и закашлял со свистом. — Из-за этого твоего… Роггвера?

Анаис многозначительно промолчала и показала язык домовому. Тот захихикал и убежал в кладовку.

— И этой Чернавке решила помогать, — продолжил Петька, смотря в потолок.

Анаис и тут не нашла, что ответить.

— Ведь тебе же этот Роггвер нравится? — как бы невзначай уточнил Петька.

— Ну я же ей об этом не скажу, — вздохнула Анаис. Петька изменился в лице и погрустнел. — К тому же у меня, я считаю, куда больше шансов, чем у нее.

Анька горделиво улыбнулась и сладко потянулась, мечтательно посмотрев на Петьку; тот, чтобы она не заметила его опечаленного выражения лица, закашлял, что есть сил.

— Эх, Петька-Петька! — покачала головой Анаис. — Когда же ты уже выздоровеешь?

— Хороший вопрос, — прохрипел Петька. — Продолжай, пожалуйста! Расскажи еще, что в деревне происходит.

* * *

Давным-давно в деревне Ольх взяли за традицию называть новорожденных жеребят в барской конюшне тем именем, которое даст ему хозяин Ольха. Считалось и считается по сей день, что конь с рождения привязан к тому, кто выдал ему имя. Таким образом, барин Ольха, называя каждого появившегося на свет жеребенка, заявляет свое право на владение лошадью.

На войну с князем Велимиром были взяты все кони и лошади, даже те, у которых случка была месяца четыре-пять тому назад. Совсем же брюхатых кобыл было решено оставить; все равно ехать на них было бы весьма затруднительно в их-то положении. Так и остались пять или шесть кобылок в барской конюшне, беременность которых в условиях холода, голода и «крысиного мора» проходила невыносимо тяжело. Выжила лишь одна более-менее выносливая лошадь, Верея; все остальные, как бы иронично это не звучало, откинули копыта.

И вот пришел тот час, тот день, когда эта кобыла решила, наконец-то, ожеребиться. Это были долгие и невероятно тяжелые, болезненные роды, ведь жеребилась лошадь впервые в своей жизни. Вокруг нее бегали и плясали бабы, служащие у Анатрога в конюшне. Кобыла выдержала это испытание с трудом, чудом оставшись в живых и родив одного маленького серого жеребенка. Еще ослабленный после мучительно долгих родов малыш тянулся к матери, что есть силы, и пытался найти вымя. Спустя некоторое время жеребенок окончательно присосался к груди Вереи и жадно пил питательное только для него молоко. Кобыла ожеребилась еще раз, но весьма безуспешно: второй жеребенок родился мертвым.

Барин деревни Ольх был далеко, и не факт, что вернется он также быстро и скоро, а потому от безысходности послали за его любимой племянницей. В тот день была жуткая пурга; Анаис, как и все другие жители, закрылась дома и носа своего не высовывала. Это был единственный день, когда она не вышла из своих хором и никому не помогала; никто, впрочем, в такую погоду от нее помощи и не ждал. Кроме конюших.

— Ну почему я? — спрашивала Анаис, пока шла за ними, на ходу натягивая платье поверх сорочки. — Почему бы не подождать моего дядю?

— Мы не знаем, когда он вернется, сударыня, — возбужденно отвечали бабы. — Может, так быть… простите уж за то, что нам приходится Вам такое говорить, но, может, так быть, что