Франция. 300 жалоб на Париж - Ксения Буржская

Ярославны. Я с удовольствием принялась за этот жанр. И еще за этот: милый мой дедушка, Константин Макарыч, забери ты меня отсюда. И все такое.

«Что мы сами сделаем, то у нас и будет, так мы и будем жить».

Я жаловалась на Францию каждый день, а по ночам обнимала подушку и плакала о Москве. О кошке, которую я бросила (предчувствую возмущение общественности, поэтому уточню: с кошкой все в порядке, кошка осталась дома, поначалу ей прислуживали разные взрослые люди, почти не мешали ей и вовремя подавали корм, затем она и вовсе переехала в загородный дом в Петербурге), о театральных премьерах, которые пропускаю, о вечеринках, на которые я и так не ходила.

Огромная иллюзия того, что ты можешь куда-то пойти каждый вечер, даже если ты так никуда и не идешь, оказывается очень важной — запомните это, когда будете уезжать. Вам будет почему-то не хватать именно этой воображаемой жизни: да, я снова никуда не пошла, но ведь могла бы!

В Марселе ходить некуда, хотя и тут меня однажды поймали на лжи. Когда я посетовала одной владелице дома досуга и сомнительных развлечений, что в Марселе отсутствует культурная жизнь, та спросила: а в кабачке на старом заводе вы были? А на завтраке для знакомств? А на выставке фотографий мусора? «Вот, — сказала она. — Понимаете, в Марселе всего три события, но вы не были даже на них».

Мне не нравились люди, погода, сервис, правила жизни, что все они смотрят на меня с презрением или, наоборот, — улыбаются, что они пытаются со мной заговорить или не хотят разговаривать, что все задают мне идиотские вопросы, а нужные не задают, что врачи выписывают плацебо, вместо того чтобы прописать гору таблеток и тонну анализов, что здесь то холодно, то жарко, то дорого, то невкусно, то грязно, то тесно. Я не знаю, что из этого объективно, а что нет, потому что (и теперь я это точно знаю, по крайней мере, точнее, чем до переезда) реальное положение дел совершенно не связано с тем, что чувствуешь по этому поводу. Это просто не мое место. И поэтому все мне здесь совершенно не так.

Вернемся на четыре года назад.

Температура воздуха сегодня — плюс 21.

Ветер юго-западный мистраль — 30 км/ч. Он неприятный: в лицо летят песок, листья, мусор и мелкие камни. Ощущается как плюс 16.

Франция — замечательная страна. Это скорее всего.

Париж — такой город, который обычно все любят. Поэтому я вынесла его в название. И не переживайте, я до него доберусь. Еще любят Венецию, Нью-Йорк, Сан-Франциско и Берлин. Еще Стамбул. Еще Берселону. Еще Лондон. Марсель любят не всегда, как и Москву, но вам придется его полюбить. Должен же хоть кто-то?

Вообще, я бы хотела рассказать об эмиграции как о положительном опыте взросления и расширения границ, несмотря на то что я его ощущаю как отрицательный. Ощущаю его как жалобу. Нет, как триста жалоб.

И самая главная из них — я не дома. Я больше не знаю, где дом.

Меня часто спрашивают, почему именно Франция?

Было так: мы собирались куда-нибудь уехать. Кое-кто настаивал на море, а я хотела во Францию. Не знаю, почему я хотела именно туда — я была слепа. Все потому, что Франция — из детства. Быть ученицей французской школы, ездить по обмену в Париж, летать в гости к подружкам — не значит понимать, что такое жить во Франции. Жить не в России — если точнее. Я и не понимала. Мне казалось, что если и переезжать, то в какое-то значительное место — с великой мировой культурой, с серьезными именами в истории, с языком, на котором мы худо-бедно говорим. Точнее, только я. Не знаю, почему я была так самонадеянна, но при выборе страны мы чуть было не разошлись. В выборах участвовали три варианта: Амстердам, Барселона и Франция. Понятие «Франция» включало в себя что-то приморское, мы сразу договорились, что не Париж, дальнейшая география зависела от школы, в которую пойдут дети.

Тут начались горячие споры. Я говорила, что Испания — это несерьезно. К тому же никто не говорит по-испански. К тому же вино… Ну какое в Испании вино? Если иметь в виду Шабли или Шато Марго.

Я говорила, что ехать в Амстердам с детьми — безумие. К тому же там холодно, и море, подобное тому, что в Амстердаме, мы уже видали в Петербурге, откуда мы родом.

Я говорила, что Франция — и только Франция.

Школу мы обнаружили в Провансе. Прованс — это хорошо. Лаванда, вино, море и горы. Желтые дома в густом летнем воздухе, медовый ветер тревожит волосы, белый песок обнимает ступни. Собачье дерьмо лежит тоннами под ногами. Мусор вплетается в косы, квартиры никто не торопится нам сдавать, и вообще никто никогда ни зачем не торопится, а чайки срут на лицо.

Вот я думаю, а не лучше ли было бы в Барселоне?

И еще несколько слов про собственно Париж: в детстве я приезжала туда по обмену. Кроме восхитительных овощных лавок, которые со скрежетом поднимались каждое утро в шесть, потрясающих салатных листьев в душистом масле пятьдесят на пятьдесят с горчицей, клубке разноцветных ниток метро там было грязно, мокро, холодно, кормили невкусными сандвичами с тушеными артишоками, а квартиры были настолько маленькими, что в некоторых из них даже не помещался туалет: его заменяла дырка в полу в общем коридоре. Французские школьники учили нас ругаться матом и воровать косметику в галерее «Лафайет» (красные тени и синие подводки для глаз), афрофранцузы на каждом шагу пытались обмануть нас и впихнуть десять железных брелоков с Эйфелевой башней, а в школе, где мы учились, у меня сперли плеер. В нем была кассета группы «Кино», остановленная на песне «Мама, мы все сошли с ума», — помню как сейчас. И почему же это все равно ничему меня не научило? Не напомнило мне ни о чем?

Детство — когда все прощаешь. И все кажется лучше, чем есть.

Париж — наверное, хороший город. Но я буду жаловаться. Например, в мой последний туда визит я сорок минут искала выход из аэропорта, потом камеру хранения на вокзале, и ни одного указателя, блин! И в музей я не попала, потому что на улице происходила опять какая-то манифестация. И рейс, как обычно, задержали. Да как это возможно вообще? Ужас какой. Дайте жалобную книгу.

Глава вторая

Нас знают в лесу