Небо внизу - Юлия Стешенко

вонзалось в висок, как раскаленная спица. Мигрень начиналась прямо с утра: накатила тошнота, губы онемели, перед глазами поплыли призрачные радужные гало.

– Мам, я не могу разговаривать, – запинаясь, проговорила Тео. Язык стал тяжелым и неповоротливым, он путался в звуках, залипал в них, как гусеница в меду.

– Конечно, не можешь. Ты никогда не можешь! Для родной матери десять минут не выкроишь! Почему я должна это терпеть?!

– Потому что я оплачиваю твои чертовы счета, – выплюнула в микрофон Тео и сбросила звонок, вырвав гарнитуру из уха. Руки тряслись, во рту было сухо и горько, как будто пилюлю без воды разжевала.

Какого черта я делаю? – отстраненно, словно через новокаиновую блокаду, подумала Тео. – Какого черта еду на эту работу? Чтобы вышвырнуть из дома очередного идиота, не потянувшего ипотечный платеж? Чтобы собачиться с Робертсоном, смеяться над тупыми анекдотами Бигмена, выслушивать бесконечные сплетни о том, кто, где кого и как – трахнул, подсидел, кинул. Оно мне надо?

Зачем это все? Для чего?

Когда-то давно, в школе, Теодора Дюваль мечтала, что станет врачом. Будет ездить на скорой помощи – в белом халате, с полным чемоданчиком суперлекарств и шприцов. Один укол – и пациент здоров.

Доктор, уколи мне что-нибудь. Чтобы раз – и все в порядке. Что-нибудь. Хотя бы дозу хмурого.

Доктор, а, доктор…

 Грузовик вылетел из ниоткуда, огромный и неотвратимый, как рушащийся нож гильотины. Беспомощно пискнув, Тео крутанула руль, крохотный «фольксваген» повело по мокрому от дождя асфальту, и последнее, что она увидела – оскаленная радиаторная решетка, несущаяся на нее со скоростью пикирующего истребителя.

А потом был удар. И темнота.

Глава 2

Балдахин. Это называется балдахин. Слово всплыло в сознании, громоздкое и неуместное, как грузовик на цветущей лужайке.

Балдахин.

Тео лежала, глядя на обильные пыльные складки. Справа в углу, как раз над резным столбиком опоры, ткань порвалась, и кто-то аккуратно заштопал ее нитками. Белоснежные стежки отчетливо выделялись на пожетлевшем, как старческие зубы, кружеве.

– Теодора! Госпожа Дюваль! – позвал откуда-то сбоку мужской голос. – Вы меня слышите? Если слышите – моргните дважды.

Тео медленно, с усилием опустила тяжелые, словно обколотые новокаином веки – раз, потом еще раз. Тело ощущалось далеким и чужим. Руки лежали неподвижно, словно отлитые из чугуна, а ноги терялись где-то в невообразимой дали. Тео не чувствовала ни жары, ни холода, не ощущала, насколько мягкий под нею матрас. Ведь должен же быть матрас? Если есть балдахин, значит, это кровать. А раз уж кровать – значит, без матраса не обошлось.

Некоторое время Тео прислушивалась к себе, пытаясь собрать воедино память и ощущения.

Где она? Что произошло? Откуда взялся балдахин?

Грузовик. Это был грузовик. Он врезался в крохотный «фольксваген», и… и Тео, наверное, в больнице. Ее привезли сюда после аварии, в которой… На Тео накатила плотная, удушающая волна паники. Тело! Почему она не чувствует тело? Это что, перелом позвоночника? Она парализована, прикована к кровати и будет гадить в памперсы до самой смерти?!

Чудовищным усилием воли Тео напрягла непослушные мышцы. Указательный палец проскреб по простыне, царапая ногтем жесткую ткань. Тео слышала звук, ощущала, как под кожей скользит рельеф матраса, комковатый и грубый, как заполненный галькой мешок.

Она же это сделала, да? Пошевелила пальцем? Это не иллюзия, она действительно пошевелила, правая рука работает?

Медленно, упорно Тео начала наклонять голову, и в конце концов та перекатилась набок, тяжелая, как кегельбанный шар. Теперь Тео видела свою руку. Она лежала на желтой простыне, застиранной настолько, что через ветхую ткань проглядывал пестрый узор матраса. Чуть дальше была кромка кровати – не железо и не убогий ДСП, а дерево. Темное, роскошное дерево с глубокой ажурной резьбой. По краю планки струилась виноградная лоза, вспучиваясь ягодами и листьями, а в складках узора затаились остатки позолоты.

Это была странная больница. Очень странная.

И рука была странная. Тоньше раза в два, с коротко обрезанными розовыми ногтями. Крохотная, как у ребенка.

Чтобы так похудеть, Тео должна была… Она что, впала в кому? Как в этих кретинских сериалах, в которых кто-то сначала беременеет, потом теряет память, и отец ребенка в отчаянии заламывает руки у кровати… Мать обожала эти фильмы. Каждый вечер она усаживалась на диване, расположив на столике бокал, пепельницу и горстку шоколадных конфет. Это называлось «сиеста».

Тео никогда не понимала, почему именно сиеста. Во-первых, это был вечер, а не полдень. Во-вторых, в чертовой квартире всего было холодно, как в жопе у эскимоса. Про изнуряющую мексиканскую жару Теодора могла только мечтать.

Интересно, мать приходила в больницу, пока Тео лежала в коме? Стояла у кровати, заламывая руки? Может быть, да. А может быть, нет. Тео не знала, какой ответ ей нравится больше.

– … не должны напрягаться. Просто лежите. Вам требуется полный покой…

С некоторым изумлением Тео поняла, что мужской голос что-то говорит. Звук то наплывал, то удалялся, как плохо настроенное радио на границе слышимости. Тео напряглась и тяжко, с усилием, перекатила голову так, чтобы смотреть вбок. Теперь она видела говорившего. Тощий, как швабра, старичок сидел на стуле, прижимая к себе пузатый саквояж. Да, именно саквояж. Не чемоданчик, не сумку, не контейнер. Кожаный саквояж с медной защелкой, в котором угадывалось что-то громоздкое и угловатое, буграми вспучивающие тонкие стенки.

Старичок был странный. Костюм-тройка с гобеленовым ярким жилетом, пенсне и тонкая козлиная эспаньолка – он словно сошел с литографий девятнадцатого века. И стул был странный. Кругленький и ладный, он раскорячился на выгнутых ножках, ослепляя глаза частыми полосами и розочками обивки.

А чуть дальше, в углу, стояла странная тумбочка. И висели странные шторы.

Неужели бывают больницы, стилизованные под викторианскую Англию? Допустим, что бывают. Но медицинская страховка Тео такой экзотики точно не покрывала. И Тео не уверена, что хотела бы… Где аппаратура? Если она была в коме, или даже просто без сознания, должны ведь быть все эти пищащие, подмигивающие огоньками датчики, отслеживающие давление, сердцебиение, мозговые волны или что они там отслеживают…

– Гх.. Мф.. Хд.. – захрипела, ворочая одеревеневшим языком Тео. Старичок тут же сорвался с места, метнулся к тумбочке и вернулся с высоким стаканом.

– Вот, попейте, – он бережно приподнял Тео голову и поднес к ее губам узкую кромку стекла. Тео попыталась сделать глоток. Зубы неуклюже лязгнули о стакан, по подбородку потекло холодное и щекотное. Отчаянно напрягая челюсть, Тео поплотнее сомкнула губы, и вода наконец-то пошла куда надо. Холодная, чуть кисловатая, с резким привкусом мяты и