Простить нельзя помиловать - Галина Владимировна Романова

Я не уродина и свободна. Ты свободен. И ты мне нравишься. Этого достаточно.

– Для чего? – Он все еще пытался сопротивляться ее напору.

– Для того, чтобы как-то существовать рядом.

Как она четко все обозначила тогда! Существовать – не жить. Рядом – не вместе. Так все и было с самого начала. Так продолжилось. И ничего до сих пор не изменилось, хотя в его доме она живет уже два года.

Она готовит ему завтраки и ужины. Застилает постель. Стирает и гладит одежду. Уборкой в доме занимается соседка, которой сама же Таня и платит. Он подозревал, что и остальную работу по дому делает Нина Николаевна, просто Таня в этом ему не признается.

А ему все равно…

Он услышал шорох ее шагов. Таня не выдержала долгого ожидания и шла к нему, чтобы позвать на завтрак. Чтобы рядом постоять. Чтобы посмотреть тем самым взглядом, от которого ему весь день потом будет неловко.

– Куртка совсем промокла. – Ее ладони легли ему на плечи со спины. – Идем в дом, Тима. Схватишь сезонную простуду. Тебе нельзя болеть. Без тебя никак.

Он осторожно шевельнул плечами, ладони с его плеч исчезли. Глубоко вздохнув и выдохнув, он повернулся к ней с легкой улыбкой.

– Идем. Наверное, все остыло. Извини, что задерживаю тебя.

– Все нормально. Я сама немного припозднилась с завтраком. Оладьи подгорели. Пришлось делать омлет. И каши сегодня не будет.

– Не страшно, – беспечно отозвался он. – Ты знаешь, как я не люблю кашу.

– Знаю, – с легким смешком подтвердила Таня, взяла его под руку и повела к дому. – Но это полезно. Приходится есть. Фу, Поляков, куртка совершенно мокрая.

У порога он снял кроссовки, повесил на плечики промокшую куртку и босым пошел к столу.

Скатерть, приборы, белоснежный фарфор, омлет под блестящим металлическим колпаком – все как в журнале. Он сел за стол напротив Тани. Она сняла металлический колпак с блюда, на тарелку ему тут же упали несколько рыхлых ломтей омлета и два огуречных кружка. Зашуршала газета. Танина голова скрылась за ней. Со вздохом, ткнув пальцем в телефон, он перешел в раздел новостей. Минуту ничего, кроме звяканья их вилок о тарелки, не было слышно. Потом газета натянулась в ее руках, замерла, тут же скомкалась посередине, и на него глянули ее изумленные новостью глаза.

– Ты… Ты это читал?! – Таня указала подбородком на скомканную газету в ее руках.

– Что именно?

– В разделе происшествий!

Ее смуглое лицо сделалось желтоватым, так она бледнела.

– Я еще не дошел. Что там?

Он вообще-то дома никогда не читал подобных новостей. Хватало сводок происшествий на работе. Татьяна же, напротив, ими зачитывалась. И даже пыталась их обсуждать и предполагать ход следствия. Он в ее рассуждениях никогда участия не принимал, считая это чудачеством.

– Там… – Желтизна ее щек сделалась почти прозрачной. – Там про нее…

– Про кого? – нацепленный на вилку огуречный кружок чуть дрогнул.

– Кажется, про твою Машу. Кажется, они нашли ее.

Утренний холод, который он почти не замечал на берегу залива, кажется, только-только до него добрался. Стало так холодно, что зубы лязгнули.

– Кто нашел? Где нашел? – стараясь говорить нормальным, не дребезжащим голосом, спросил Тимофей. – Когда нашел? Почему считаешь, что это Маша? Черт! Меня не было на работе два дня. Я ничего не знаю. Я сводок не читал!

– Нашли вчера рано утром. Недалеко от твоего дома. – Ее губы дрожали, голова опустилась. – Дождями подмыло берег. И тело…

– Дай сюда! – громко приказал он, хватая из ее рук скомканную газету.

Она все еще держала ее в руках крепко-крепко. А он дернул. И оторвал гигантский клок, уничтожив статью. Треск рвущейся бумаги показался ему оглушительным.

– Да что же такое-то!

Он вскочил со стула, едва его не опрокинув. И метровыми шагами рванул в дальнюю комнату, куда Тане был вход запрещен. Это была его комната с Машей. Любимая их комната.

В ней почти не было мебели. Только старый плюшевый диванчик на два места, который они отодвинули от стены поближе к широким окнам в пол. Вид из них открывался потрясающий. Весь залив был как на ладони. А также сосны, нависшие над водой и чудом цепляющиеся корнями за песчаный берег. И еще противоположный берег справа виднелся. Чуть-чуть совсем. Тоненькой полоской, но угадывался. И ночами эта узкая полоска суши светилась крохотными точками далеких огней. И Маша называла их светлячками. И зазывала его вечерами поглазеть на светлячков.

Они усаживались на диванчик – скрипучий, жесткий, с пружинами, впивающимися в спины. Прижимались тесно друг к другу. Смотрели на мерцающие огни на линии горизонта. И молчали.

Им и не надо было говорить ни о чем. Их молчание было славным, сладким, обволакивающим. Сколько раз за минувшие три с половиной года он мечтал все это повторить? Сколько надеялся? Сосчитать невозможно. Он думал, мечтал, надеялся всегда. Каждый день без исключения.

Вот-вот, уже скоро, Машка вдруг объявится. Живой и невредимой. Встанет на пороге его дома с виновато опущенной головой и признается…

Да бог знает в чем она могла ему признаться! В неожиданной страсти, которой она поддалась. В бегстве от долгов, которые она от него скрывала. И даже в том, что по наивности попала в сексуальное рабство.

Плевать! Ему было плевать на причину, из-за которой она отсутствовал три с половиной года. Он готов был простить ей все-все-все. Лишь бы она вернулась. Лишь бы она была жива.

А что теперь?! Ни надежды, ни возвращения, ни прощения! Ничего этого не будет! И как…

И как ему теперь с этим жить?!

Глава 2

Он и Она…

Он и она – и никого больше. Ни рядом, ни отдаленно, ни в мыслях. Или, как это теперь принято говорить: по умолчанию. Все, чтобы чисто было между ними. Открыто. Искренне и любяще. Он всегда об этом мечтал. Всегда этого требовал от своих женщин. Те не всегда понимали, глупые. Со временем принимались скучать и желать кого-то еще. Детей!

– Зачем они? – изумлялся он всякий раз подобным желаниям. – Сопли, слюни, ор, бессонные ночи, болезни. Ты в своем уме, чтобы желать этого?

Не дожидаясь, как правило, ответа, он принимался рисовать картину ужасной жизни с детьми. Никакой свободы. Отдыха на островах. Постоянные траты, по большей части бесполезные.

– Ты готова сократить свое довольствие ради орущего эгоиста? – изумленно округлял он глаза. – Готова отказаться от платья, туфель, сумочки ради пластикового танка или автомата?

Некоторые, подумав, говорили, что – нет, не готовы жить в ущерб себе и своим привычкам.