Рай рядом - Лидия Яковлевна Лавровская

так давно, в пятьдесят шестом году родной черноморский город даже посетил ее президент…

Морями теплыми омытая,

Лесами древними покрытая,

Страна родная Индонезия,

В сердцах любовь к тебе храним.

Тебя лучи ласкают яркие,

Тебя цветы одели жаркие,

И пальмы стройные раскинулись

По берегам твоим.

Папа, Люся, папины рабочие с хоздвора, под его началом затаскивавшие пианино, в изумлении и восторге! (Хотя подумаешь – невидаль: пальмы, море! У нас в городе-курорте с этим добром тоже все в порядке!) Нет, главное – красивая-то какая, просто очаровательная музыка, стихи, оживленная, улыбающаяся мама… Папа просит сыграть еще одну чудесную песню, которую Люся потом почему-то никогда нигде не слышала: «На Кубе, где бескрайний простор голубой…» И снова шумное одобрение, гулкие, громкие, от души аплодисменты: «Ай да Тамара Артемовна!»

Однако же – Индонезия, Куба… Как убедительно диковинный инструмент в этом первом домашнем концерте явил подмеченную еще Достоевским «мировую отзывчивость» русской души! Видать, таинственно посверкивающий лаком красавец так и взывал к экзотике, к неким райским островам и песням. Ах, эта далекая, прекрасная, сытая и справедливая «Гренада, Гренада, Гренада моя…»

Вообще-то у родителей музыкальные вкусы различались: отец, кубанский казак, предпочитал всем певцам и певицам Русланову, позднее Зыкину. Любил напевать «Ты Кубань, ты наша родина», Марш буденновцев («Мы – красные кавалеристы, и про нас/Былинники речистые ведут рассказ…») – служил-то молодым в кавалерии! Разумеется, фронтовые песни знал и любил: трех братьев потерял на войне, сам на танке дошел до Берлина, расписался на Рейхстаге. А в раннем Люсином детстве мог усыплять ее, посмеиваясь, такой потешной колыбельной:

Ай ну-ну-ну-ну-ну-ну,

Колотушек надаю!

Колотушек двадцать пять,

Чтобы Люсе крепче спать!

А мама пела дочке знаменитую моцартовскую, про птичек и рыбок, что заснули в саду и пруду. Да так нежно, чисто-чисто, мелодично! Замирала у репродуктора, когда передавали концерты классической музыки, строго шептала Люсе: «Слушай, слушай!» Покупала патефонные пластинки с шедеврами Чайковского и Шопена, восхищалась Обуховой, Барсовой, Шаляпиным. Небольшим приятным контральто всегда пела-напевала дома, вышивая крестиком, готовя, стирая. Как правило, романсы, народные песни: «На заре туманной юности/Всей душой любил я милую…», «Вот мчится тройка почтовая/По Волге-матушке зимой…» Мамочка была волжанка, плавала, как рыбка, и рыбу, таранку особенно, ценила больше любого мяса. Ее мать, Люсину бабушку, шестнадцатилетнюю сироту из волжской деревни, дедушка, образованный армянин, взял в жены «за красоту». Действительно, судя по сохранившейся старинной фотографии, ангельски была мила.

И сама мама, яркая брюнетка с чеканным профилем, гордой, прямой спиной, тоже была очень хороша! Особенно за фортепиано. Но, как всегда, не высокомерничала, наоборот, рассказывала, смеясь, как смеялся кое-кто над ними! Сглупили, мол, купили дочке дорогущую забаву – не ковер на стену, не шикарное зеркало-трельяж, например. Да еще из самой Москвы перли! Это ж еще за дорогу сколько пришлось отвалить? Когда можно спокойно играть на казенном пианино в клубе санатория хоть целый день, уж дочку завхоза не прогонят! «Ну, точно сглупили…»

В рассказах родителей с понижением голоса, со значительностью интонаций упоминалась эта космической величины сумма: две тысячи рублей! Чтобы собрать ее Люсина мама приспособилась кровь сдавать, и даже чаще, чем разрешалось, массаж всяким теткам делать частным образом. Инженер-железнодорожник по диплому, так и не полученному (в тридцатые годы репрессировали отца), где только не трудилась она всю свою долгую праведную жизнь! А папа вечерами, обложившись бумагами, «закрывал наряды» (загадочное, непонятное Люсе действо!) за неумелого «барина», санаторного инженера и за неумех в соседнем санатории. Там же подрабатывал еще и сторожем в смену с приятелем… В общем, собрали денежки.

А потом – опять расходы, платные учителя, так как мама едва знала ноты, играла на пианино, на домре, на гитаре, еще на чем-то там по слуху! Учила Люсю музыкальным азам соседка, миниатюрная, желтая, как китаянка, пропахшая «Беломором» Елена Львовна из приземистого барака во дворе. Но «не требовала», баловала ленивицу, и мама стала возить ее к дорогостоящим учителям музыкальной школы, в том числе к дорогому и Люсиному сердцу Владимиру Ильичу. (Как смущенно он однажды опустил глаза, заметив ее улыбочку: пел, плавно дирижируя, что-то вроде: «Фа ре си си…»! Сиси!! Ха-ха!) В общем, стали готовить Люсю к поступлению сразу во второй класс. А уж там обучение за символические пару рубликов, слава Богу.

На вступительном экзамене требовалось, кроме всего прочего, сыграть несколько пьесок, разученных с многоуважаемым педагогом, пианисткой Екатериной Дмитриевной. Предварительно «протерев клавиатуру от пота предыдущих экзаменуемых» – наставляла она. Поясняла: «Чтобы сыграть как следует, тщательно, хорошенько жми, протирай!» О да, пот с бедолаг-экзаменуемых так и капает, так и хлещет ручьями…

Увы, когда Люся стала «тщательно протирать-нажимать», бренькать клавишами, естественно, при этом, поднялся один из экзаменаторов, молодой, высокий, по фамилии Клин. И резко скомандовал «прекратить какофонию»! Ошеломленная Люся с ужасом уставилась на Екатерину Дмитриевну, но та отвела глаза.

Конечно, отыграла она с перепугу свою программку неважно, но поступила – конечно, в класс Екатерины Дмитриевны. На следующий год снова была ею предана, передана Жанетте Дмитриевне. Та тоже через пару лет сплавила «нахальную лентяйку» Марье Калинниковне. У нее Люся, можно сказать, расцвела – наверно, потому что Марья ставила правильные ударения, акценты, и в русском языке, и в обучении лентяек. И с добродушной улыбкой!

Только эта полная строгая дама с седыми кудрями примирила Люсю с музыкалкой. И еще замечательный предмет в старших классах появился: муз литра, музыкальная литература. Пожилой преподаватель Маевский вдруг резво подсаживался к роялю и наигрывал… что? Класс напрягался, лихорадочно прядал ушами: да, что? Кто? Шуман? Лист? «А вы должны знать, дорогие мои, вспоминайте! И в театр непременно ходИте на концерты – абонемент всем роздан, и бесплатно, между прочим!»

Люся ходила. И симфонические летние концерты, очень дешевые, иногда совсем бесплатные, они с мамой не пропускали: посчастливилось услышать, увидеть Рихтера и Гилельса, Ойстраха и Когана, Мравинского и Кондрашина. По собственному почину Люся даже стала разучивать дома легкие прелюдии, вальсы любимого Шопена, «Времена года» Чайковского, затем и непростенькую «Патетическую сонату» Бетховена. Находило на нее такое творческое, трудовое, распрекрасное настроение. А как родители радовались! Папа особенно гордился, похваливал, что бы и как бы она ни играла…

Нет, музыка – это, конечно, почти как воздух, она с Люсей… да с младенчества! Разноголосым немолчным «вокалом» птиц на старой груше и молодой черешне (в каких-то метрах всего от дома!), маминым негромким пением, мелодиями из репродуктора. Вот