Рай рядом - Лидия Яковлевна Лавровская

самая зловредная жара, между прочим. Влажная, как носовой платок у насморочного больного, душная, как старинная домашняя процедурка «посидеть над картошкой»! Правда, утешением стало то, что прибыть в храм надлежало в десять утра, когда солнце еще вроде не очень зверствует.

Собралась большая компания, в основном молодые друзья сына с невесткой, ну и Лариса с мамой, Тимошиной прабабушкой. Муж сказал, что подобные мероприятия не посещает из-за «аллергии на поповство». В его жизни благостной встречи со священником не случилось: «Как правило, толстущие и загребущие!» И не возразишь, ибо близкая подруга Люси, профессиональное сопрано, подрабатывающая пением на клиросе, невесело шутила о том же: «Благих батюшек не встречала что-то, видно о своем благе чересчур пекутся!»

А вот Ларисе, как и матери, однажды повезло в новеньком, возникшем с нуля монастыре в горах, у быстрой речушки. Сырость, удаленность, явно неудачную географию обители скрашивали чудные цветы на пышных прихотливых клумбах, вдоль аккуратных дорожек. Маленький парк в регулярном стиле сотворили монахини! Но, будто протестуя против чинной упорядоченности, один розовый куст, большой, разросшийся, прямо-таки полыхал пунцовыми соцветиями. Революционер такой! И им тихонько любовался, тихонько улыбался, сидя на скамейке, щуплый сгорбленный священник в черной рясе и шапке. Ну вот, пожалуйста: «Красное и черное», Жюльен Сорель и церковники, мы, современные пассионарные индивидуумы, и «поповство»! Лариса догадалась тогда присесть, отодвинувшись на краешек…

Батюшка повернул к ней голову все с той же легкой, удивительно милой улыбкой. Блеснули добрые голубые глаза на маленьком, очень старом морщинистом лице. Что-то он негромко, участливо так спросил у Ларисы, что-то стал рассказывать о монастыре, потом замолчал. Его речь не отличалась образованностью, была совсем проста, но ей вдруг почудилось, что у отца Василия, так звали старичка, и нет надобности что-то говорить. Такое тепло от всей его худенькой фигуры повеяло на Ларису! Всех-то он точно жалеет и привечает, человеков всех, всяких, красных, черных, серо-буро-малиновых, и молча, без слов взывает к человечности. Вот, кажется, только и нужно, чтобы сидел рядом, щурился на солнце тихо сияющими, детскими глазами, покашливал, бросал хлебные крошки прилетевшим к его ногам голубям… Которые – ох, глупые птицы, а еще символ мира, считается! – совсем не прониклись, как Лариса, этой радостной успокоенностью, умиротворением… Клевали азартно, шумно, драчливо. И мы, люди, такие же?! Неужели такие? Но ведь «не хлебом единым»?!

Все это, однако, пришло на ум потом, когда узнала об отце Василии много хорошего и чудесного: помогает, болящих исцеляет добрым словом. А тогда Лариса просто сидела с ощущением тихой, нежной радости… Полчаса полнейшего мира и христианской любви в душе! Благодать.

Да, но речь-то о крестинах, об отце Флавиане. Оказалось, импозантный, приятный молодой человек, возможно, неплохой. Не то, что один лоснящийся стопудовый иерей, который скоростным методом отпевал горожан в похоронном заведении. Но его, Лариса слышала, все-таки турнули: повадился под занавес требовать от скорбящих родственников сумму больше, чем назначил! Якобы «для певчих». Нет, отец Флавиан на крестинах…

Но по порядку.

Конечно, не одни они с Тимохой – семь-восемь малышей с немалым числом сопровождающих с утра заполонили церковный двор. Один минус… даже два: весь он уже был залит кусачим южным солнцем! А скамеечек, коротеньких, несерьезных, всего несколько. Но ничего, сейчас пригласят в храм, можно чуть-чуть потерпеть.

И вот терпят уже полчаса, час… детки пищат, ноют, плачут, взрослые сдержанно, потом и несдержанно возмущаются, а из церкви никаких вестей! Двери наглухо закрыты. Да что же это такое?!

Наверно, только очень самоуверенный массовик-затейник не сбежал бы тогда от этой накаленной нарядной толпы из полусотни человек, да еще разных возрастов – от семивосьми недель до семидесяти-восьмидесяти лет! Взялся бы развлекать-увеселять на нещадном солнце в субтропическую жару-парилку! При температуре воздуха тридцать с лишним градусов! В течении полутора часов!

Ибо только в половине двенадцатого растворились заветные двери и совершенно умученный ожиданием народ был наконец был допущен в храм.

Оживленный, улыбающийся отец Флавиан, двинувшись из гулкой, ярко освещенной прохладной тишины навстречу людям, сразу начал с объяснений:

– К сожалению, к большому сожалению, вам пришлось подождать! Но донатор нашего храма, очень уважаемый человек, прибыл сегодня для участия в таинстве крещения. Памятуя его щедрое благотворение, мы, конечно же, не могли отказать. А теперь и ваша очередь настала, добро пожаловать!

Ага, большая шишка крестила дочку-сыночка, внука-внучку-жучку… Первобытная злоба черным вихрем накатила на Ларису, никогда не отличавшуюся христианским смирением. Она сделала шаг вперед и… сейчас, сейчас… Хлесткие слова саднили горло, шершаво рвались на волю. Но ее опередил рослый мужчина лет тридцати с девчушкой на руках:

– И это все, что вы можете сказать? На десять часов крещение назначено! А вместо этого маленькие дети и родители ждут все утро на жаре, покуда ваш донатор… Замучились все! Даже присесть нормально у вас негде! Извиниться за это безобразие не хотите? ИЗВИНИТЬТСЯ!

Вот такой тоже левую щеку не подставит, революционер! Физиономия у мужика было «с красным знаменем цвета одного», с той розой, что чаровала отца Василия. Так и пылала негодованием! Девочка, сущий ангелок в белом сарафанчике, испуганно гладила это взволнованное полыхание ладошками: «Папа, папа…»

Весь праздничный крестильный табор вмиг смолк, затоптался на месте, даже грудничков не стало слышно. Лариса тут уж не могла смолчать, подхватила: «Да, извиниться! ОБЯЗАТЕЛЬНО!» Прекрасная акустика вознесла ее громогласную лепту к самому куполу, и речь красного бойца-революционера украсилась достойным восклицательным знаком.

К чести отца Флавиана, он не тянул ни минуты. Тут же извинился. Пару раз с приятной улыбкой повторил скороговоркой: «Простите, простите…» Но революционер этот так и стоял, не шелохнувшись, в каждой черточке простого потного лица – возмущение, укоризна, решимость. Только почему «революционер»? Праведник! Правды, правдивого покаяния провинившегося перед людьми батюшки взыскует! Уже кое-кто, обтекая его, проходил вперед, к купели, но основная масса тоже не двигалась, закаменела… И тогда отец Флавиан наконец громко и внятно объявил, что просит, сердечно просит у всех присутствующих прощения. За причиненное неудобство «вследствие внезапно возникших непредвиденных обстоятельств».

– Вследствие подхалимажа! – негромко сказал кто-то из молодых за спиной Ларисы.

Но, однако, народ зашевелился, примирительно загалдел, какой-то совсем умаявшийся ребятенок истошно закричал, и отец Флавиан приступил к таинству крещения.

О да, тихое, святое, священное таинство… Но деткам-то сие было неведомо! Перепугались: большущая такая чаша-купель с плещущей водицей, сладкие голоса певчих, незнакомые крепкие мужские руки… И опять малыши, включая Ларисиного Тимошку, большого проказника, сопели, кряхтели, плакали, пищали… Но, в общем, терпели. Помимо божественной благодати определенно получили в то утро двойной заряд терпения! Полезное в жизни качество,