Рай рядом - Лидия Яковлевна Лавровская

Да нет, бабуля классная, не нудная, пошутить, посмеяться обожает, просто мама всегда поддакивает папе, а она папе с мамой… Это у нее называется «поддержанием родительского авторитета». А вот лучше бы нахмурила грозно бровки, как сейчас, да крикнула: «Оставьте мою любимую внучечку в покое!»

– Что еще за пилатес? Что за слова такие? Что ты такое вечно сочиняешь, балаболка, балерина?! – вскрикивает Александра Юрьевна. Совсем другое кричит… Совсем не по делу! Еще, глядишь, за лекарства схватится, старушечка моя…

И Настя, поспешно обращая грозу в ласковое солнышко, горизонталь в вертикаль, вскакивает с пола. Крепко обнимает бабушку, такую одышливую, неповоротливую толстушку – куда ей с командным мускулатурным папочкой тягаться?! Уж эти папочки…

– Да знаю, знаю, очень не повезло Чехову с отцом! Дома теснота, холод, крысы бегают, а он его все время колошматит, реально бьет Антона Павловича, заставляет у них в шопе… в магазинчике то есть, торговать, в церкви петь… Когда там было классику уроки учить?

Бабуля с облегчением подхватывает:

– Вот! А у тебя – отдельная комната, карманные деньги… Родители ни в чем тебе не отказывают, а ты всё убегаешь в свой танцевальный клуб! Поступишь в институт культуры – еще натанцуешься, а пока надо прилично закончить лицей. И я, ты знаешь, занималась танцами в доме пионеров, но когда выросла – нашла себя в музее, в краеведческой работе…

– Ага, танцовщица-музейщица моя! А не бросила бы танцы – здоровенькая была б, серьезно, бабуль! И зарядку утром не делаешь… Вот бери с меня пример, ну правда! Слушай, ба, ты когда мне довяжешь свитер тот, ажурный, беленький? А, принесла?! Спасибо огромное… А идет мне все-таки такой широкий рукав, да?

Разговор бабушки и внучки зажурчал уже спокойно, без всплесков, потом примолкли обе. Настя замерла у зеркала: обалденный свитер, супер! Да и сама красотка… Здорово! А лицей ненавижу, ненавижу – теряю два года! И старею, а танцы – дело молодых, как говорят… Вообще-то с этой бедой, с папочкой упертым вроде уже свыклась. Но все равно обидно! Ай, да ладно… Какое у бабушки грустное лицо, задумалась о чем-то таком?!

– …все вырезала фотографии балерин отовсюду, из «Огонька», из газет даже! Хотя были у меня и какие-то другие увлечения, были ведь? Так с ума не сходила, как Настюшка, по-моему. Или уже забыла?! – Александра Юрьевна силится вспомнить…

Крестины

Лет тридцать там располагалась телефонная станция, безостановочно гудела и клацала металлической начинкой, перекликалась женскими повышенными голосами. Такие вот крики чаек над нескончаемым штормовым рокотом в стенах бывшего храма… А до этого в нем жили строители с семьями, в комнатках с фанерными стенами шумели поди не меньше.

В последние годы тысячелетия рядом, в подвале бывшей ризницы, стали проводиться службы. Молодой энергичный крепыш отец Виктор вместе с бабусями-прихожанками привел его в «божеский» вид, на службу иногда приглашал голосистых певчих из городского собора. Свои вокалистки тоже подтянулись – и повалил в подвал народ. Которому нескончаемый гудёж в церкви стал казаться совсем уж непотребным! Долой, долой телефонщиков!

Лариса еще в советское время приложила к этим протестам руку, точнее, молодое перо. Узнала о храме, посетила: легло на душу его название в честь иконы Богоматери Всех Скорбящих Радость. Написала резонансную статью в своей курортной газете, еще была такая, читали в каждом доме. Посетовала печально на телефонных насельников – ясно, что не телефонных мошенников, не сами же вторглись. И горячо призвала к возрождению намоленной нашими прадедами церкви.

Большая, сложенная из светло-бежевого местного песчаника по образцу древних иерусалимских храмов, не подавляла она, не мрачила суровой стариной. Напротив, казалась теплой и приветливой – или просто увиделась Ларисе в ее легкую, счастливую минуту? В общем, не архитектурная какая жемчужина, но их, дореволюционных, в черноморском городе-курорте наперечет. Давно ли сам стал «всесоюзной здравницей», «летней столицей» и так далее? Девятнадцатый век, самый его кончик – он ведь был еще не за горами!

Прекрасными нашими Кавказскими… которые тоже, любой географ подтвердит, считаются «молодыми».

Ох, как же это все относительно: старые – молодые, долго ли, коротко… Только не скоро дело делается, скоро сказки сказываются да статьи пишутся в нашем неразворотливом отечестве! И то не всеми журналистами, кое-кто в редакции неделю рожает плёвую заметку. Ну, а если даже и пишутся скоро-споро и убедительно, с огоньком, с блеском?!

Увы, еще немало годков храм так и гудел по-старому, а в новейшее время был возвращен церкви. Отца Виктора тут быстренько сместили, переместили в станичный храм на Кубани, на смену явились два новых батюшки. Один из них, отец Флавиан, был вылитый красавец-кипарис, вроде тех, что, выстроившись в каре на церковном подворье, соревновались высотой с куполом. Этот баскетбольного роста добрый молодец с пучочком-хвостиком смоляных волос на подиуме даже рядом с Водяновой выглядел бы сногсшибательно. Еще неизвестно, на кого больше бы глазели!

С ним-то Лариса и столкнулась уже в предолимпийские сумбурные годы на крестинах внука.

Да, но вот почему еще понеслась когда-то в отдаленную, «отмененную» церковь на крутой горе. Услышала от матери о московском, тоже Скорбященском храме на Ордынке, есть там такое классическое, изящное детище знаменитых Баженова и Бове, первый начал, другой потом завершил. И вот она студенткой случайно заглянула туда, где, как потом узнала, молилась, исповедовалась Ахматова… Запомнился ей старенький седенький священник, который в боковом приделе пустой церкви говорил проповедь перед горсткой людей. Очень, очень тихим голосом. Мама не услышала толком, не поняла ни слова, но, говорит, такую необыкновенную РАДОСТЬ почувствовала! Утешение, умиротворение…

Хотя какие-такие скорби знала в ту пору? Ни скорбящей, ни даже поклонницей Ахматовой не была: любимая школьная учительница литературы и имени такого не упоминала, боготворила Маяковского. Прекрасно декламировала его, позднего, раннего: «Вселенная спит,/ положив на лапу/с клещами звезд огромное ухо…» О нем и в учебнике уж так комплиментарно писали, а об Ахматовой, Цветаевой, Гумилеве… да вы что? В наше замечательное время первого спутника Земли, первого космонавта – и такой декаданс? Ограждали юношество от этого!

И до сих пор матушка Ларисина гадает: может, то был духовник Анны Андреевны?! Необыкновенный, непростой старичок! Такой благодатный…

Да, но возвращаясь к отцу Флавиану… Нет-нет, возвращаясь к радости самой обычной – и самой удивительной и умилительной! К рождению Ларисиного внука. Белокожий, голубоглазый, со вздыбленной прядкой льняных волос над круглым крутым лобиком, к лету Тимофей был почти годовалым. Решили: пора крестить – и что-то проваландались. Потом надумали подгадать к его дню рождения в июле – когда