Ночные сигналы - Гейнц Мюллер

летал годами, — те, конечно, поняли бы его и даже помогли бы. Им бы он мог рассказать все, что пережил и выстрадал за последние два года. С ними Аксель мог бы поделиться своими мыслями, которые сформировались за это время под влиянием отношений с французами, которых заставили «добровольно» поступить на немецкую военную службу, потому что в случае отказа их семьи сгинули бы в концлагерях; с чехами, которых объявили немцами и одели в немецкие мундиры, хотя те ни слова не понимали на «родном языке»; с антифашистами, которые только благодаря случайности не попали в концентрационные лагеря; со многими военными, которые отказывались выполнять человеконенавистнические приказы или хотя бы недвусмысленно выражали свое негативное отношение и к ним.

Да, своим бывшим товарищам он обязательно рассказал бы про все это. Рассказал для того, чтобы пробудить их и вырвать из того состояния бездумной, смиренной покорности, красиво именуемой солдатским подчинением, а по сути своей являющейся не чем иным, как безнадежным малодушием и трусостью перед собственной ответственностью. Своим бывшим товарищам он должен бы был помочь найти верный путь к другой, лучшей Германии. Но как вести себя с этими людьми? Он же так мало знает их...

Аксель Кролль внимательно рассматривал землю, жителям которой собирался доверить свою жизнь. Над ним, на расстоянии вытянутой руки, торчала толстая, неуклюжая пушка, гладкий ствол которой был направлен вниз. Прямо над головой свисал магазин, в котором лежало двадцать пять смертоносных двадцатипятимиллиметровых снарядов. Слабым нажатием указательного пальца он мог бы послать вниз смертоносные заряды, но Аксель не думал об этом. Самолет приближался к цели, и бортмеханика захватили другие заботы.

— Клаус, пора! — рявкнул по СПУ Густав.

В тот же миг Клаус Зоммер выключил автопилот, все это время самостоятельно поддерживавший заданную высоту, направление полета и положение машины; одновременно ручным акселератором он убавил газ, чтобы моторы вдруг не взревели, когда машина пойдет на снижение. Все члены экипажа усилили бдительность, при этом каждый занялся своим делом. Этот момент Аксель использовал для того, чтобы надеть на себя парашют. Раз, два — и застежка привязного ремня щелкнула на груди. Он был готов.

Тем временем машина начала резко снижаться.

— Три с половиной... Три тысячи... Две с половиной... — докладывал Клаус высоту.

Аксель сорвал с головы кислородную маску.

Они приближались к нижнему краю жидких облаков. Туманная завеса стремительно проносилась мимо самолета. Показался объект атаки — маленький российский городок, скорее поселок, заслуживающий внимания лишь тем, что на его станции сходились две железнодорожные ветки. Ни одной казармы, ни одного танка, ни одной военной машины видно не было, лишь отдельные солдаты изредка мелькали среди толпы гражданских, женщин и детей, толпившихся на вокзале возле поезда. Увидев самолет, они, как насекомые из растревоженного муравейника, рассыпались во все стороны.

Ни один пулемет, ни одна зенитная пушка не отражали налет.

Клаус снова вывел машину в горизонтальное положение: заданная для бомбометания высота — две тысячи метров — была достигнута. Теперь пилот должен был только держать взятый курс и реагировать на команды Густава, сидевшего рядом и напряженно всматривавшегося в оптический прицел бомбардировочного аппарата. Три минуты должен был лететь так Клаус, а Густав за это время — определить высоту, направление ветра и скорость полета, влияющие на траекторию падения бомб. Наконец, Густав навел перекрестие на цель.

С этого момента вряд ли можно было предотвратить гибель многих людей там, внизу. Бомбы уйдут к земле автоматически, как только образуется соответствующий угол между оптическим прицелом, направленным на цель, и машиной. Тогда из бомбовых кассет устремятся вниз все тысяча пятьсот килограммов динамита и фосфора, неся с собой смерть и разрушения.

Аксель собирался выпрыгнуть сразу после бомбометания, прежде чем Клаус вновь направит машину ввысь, за облака. Иначе Вернер на секунду может глянуть вниз и заметить закрепленный на нем парашют.

Конечно, он сумеет выпрыгнуть раньше, чем радист успеет предпринять какие-то действия. Но что потом? Достаточно самолету один раз развернуться, и парашютист будет прошит, а его парашют растерзан бортовыми пулеметами. Нет, возможность неблагоприятного исхода, даже маловероятного, надо было учитывать. Хотя для Акселя основной риск заключался не в этом, а в том, что население непосредственно после бомбардировки вряд ли встретит его радушно. Но в России — об этом он знал точно — нет «приказа фюрера», который объявлял бы вне закона каждого вражеского летчика, позволяя расстреливать его на месте, и это давало некоторые шансы.

— Что за черт? Где же здесь военные склады? — воскликнул вдруг Густав, прервав тревожные мысли Акселя. — Ни одного мало-мальски важного объекта!.. Чертовы свиньи!..

Аксель насторожился. Послушный раб не будет прибегать к подобным выражениям, так может говорить только неравнодушный, мыслящий человек. Внезапно у него вырвалось:

— Там дальше поле!

И хоть поле было не настоящее, а, скорее, поросший деревьями луг, для летчиков каждый промах в бомбометании означал «попасть в поле», так же как для пехотинцев каждый выстрел мимо — «попасть в небо».

Что же случилось с Густавом? Может, он просто прозевал цель? Бомбы отделились от самолета только над самым вокзалом. Это означало, что теперь они взорвутся далеко за железнодорожной колеей, вдали от толпы, разбегавшейся внизу. Аксель снял руку с задвижки донного люка. Неужели это настоящие товарищи, которым можно открыться?..

Самолет опять набирал высоту. Снова моторы ревели на полную мощность. Внезапно раздался страшный треск, похожий на серию выстрелов…

— Перебои в левом моторе! — послышался спокойный голос пилота.

Одно движение — и парашют снова лежит на своем месте, а Аксель в толстом комбинезоне и высоких унтах неуклюже пробирается вперед.

— Сто процентов свечи закоптились! — крикнул он Клаусу прямо в ухо.

Тот одобрительно кивнул и плавно двинул вперед левый акселератор до отметки «нормально», а потом дальше — вплоть до последней засечки. Мотор получил больше топлива, и теперь был перегружен. Он все еще периодически «постреливал», но пропуски зажигания редели, и вскоре голубое пламя на выхлопе показало, что двигатель работает на максимальных оборотах. Когда Клаус вновь отвел ручной акселератор в нормальное положение, голубое пламя исчезло.

Аксель хотел было уже пробираться обратно к своей «ванне», но Густав подтолкнул его на сиденье за своей спиной: теперь ему стоило лишь чуть податься вперед, чтобы крикнуть что-нибудь на ухо Густаву или Клаусу.

Они вошли в облака. Клаус уменьшил газ, и безудержный грохот сменился успокаивающим гулом. Аксель понял: экипаж принял его — ведь место за пилотом и штурманом позволяло поддерживать с ними непосредственный контакт; отсюда перед