Кеворка-небожитель - Галина Галахова

Не так скоро, но в комнате все же воцарился некоторый порядок.

— Наталья, неплохо бы мне сейчас пойти и поработать хотя бы часок, хочется обновить фотоувеличитель — как ты на это смотришь?

— А ты куда?

— В фотолабораторию.

— Не в фотолабораторию, а в ванную, — уточнила Наташа и заглянула ему в глаза. — А можно с тобой? Я так хочу с тобой побыть, я же так давно тебя не видела, тебя ведь нет дома днем и ночью. Когда тебя нет, я на тебя сержусь.

— Но я же работаю, деньги зарабатываю!

— Я не буду мешать, буду только смотреть на фотографии.

— Давай не сегодня, а? Лучше завтра. Сегодня, понимаешь, я хочу напечатать Нелины фотографии. Я давно ей обещал.

— А нам зато ты обещал еще давнее: ее знаешь две недели, а нас всю жизнь…

Откуда-то взялась эта Неля, красивая, конечно, но только когда позавчера она пришла к ним в первый раз домой с ней познакомиться, то сразу начала рыться в маминых журналах мод и еще перемерила чуть ли не все мамины платья и шляпки.

— Завтра, обещаю, займусь вашими, хорошо? Не слышу ответа.

— Угу.

— И ты мне поможешь проявлять и печатать, идет? — обрадовался он. — Сама своими глазами увидишь, как будут появляться на фотобумаге Витя с Кимой, Кеворка с Аленькой, и ты с ними вместе.

— И еще Чапа.

— И еще Чапа, — подхватил он, — без нее никак нельзя. И уж с моей-то фотобумаги вы никуда не исчезнете, наоборот, на веки-вечные останетесь такими, какие сейчас есть. — Он засмеялся довольный.

— Ладно, иди, — сказала она упавшим голосом, — я же тут не одна, правда? А с моей новой подружкой, — и она погладила серебристый колпачок авторучки.

Владик отвел глаза в сторону и в обнимку с фотоувеличителем поспешил в ванную, где они вдвоем с фотоувеличителем провели прекрасный красный вечер.

Наташа, оставшись снова одна, долго ходила без дела по комнате, искала, чем бы заняться, пока не придумала себе новую игру, стала учить часы правильно ходить, как они раньше ходили до ужасного беспорядка. Но сейчас часы упрямо шли по-своему: то вперед, то назад, то растягивали время, то сжимали его. Час становился на себя не похожим, а минута — тем более, и стало вдруг непонятно: то ли уже давно пора ложиться спать, то ли наоборот — просыпаться и поскорее бежать в детский сад, чтобы туда не опоздать, что они в последнее время делали, потому что Владик «зарабатывался на ночной работе и часов не наблюдал», как он ей говорил, возвращаясь домой под утро и падая с ног от усталости, но вид у него был совершенно счастливый — что ее почему-то пугало.

— Капризное вы, время, — рассердилась Наташа и ударила по маятнику. Часы жалобно вскрикнули. Она испугалась: — Что с вами — вам больно? Я больше не буду вас бить… никогда, слышите? — Она попятилась и села на диван.

Часы ничего не ответили: они совсем перестали ходить.

Со двора через полуоткрытое окно донеслись гортанные окрики Раплета:

— Марш домой, а ну — кому сказано — домой?!

Как всегда по вечерам, дворник разгонял мальчишек по домам, чтобы не шумели под окнами и не били мячом стекла на первом этаже. Обычно жестковолосая его метла шаркала по асфальту глухо, но сейчас Наташе почудилось, что метла у него звучит совсем по-другому, хрупко и надтреснуто она звенит, точно стеклянная.

«Может, это у меня в ушах зве…» — успела она подумать и, уронив голову на грудь, сидя на диване в неловкой позе, заснула, прижимая к себе авторучку, которая вдруг зашевелилась у нее в ослабевшей руке.

Ей снилась девушка Владика в белом платье и в белых туфлях на высоком каблуке, девушка кружилась, порхала по комнате, как большая бабочка, и закружила Владика, а потом они куда-то исчезли, она звала его, звала, но Владик не вернулся, и тогда во сне она на него обиделась, сказала себе — никогда-никогда его не простит…

Наступившие летние сумерки на мгновение озарились в комнате красно-желто-зелено-синим и фиолетовым всполохом — авторучка пропела тонкое «тиииууу!» и вылетела в окно, как маленькая ракета.

Раплет на лету поймал ее и спрятал в карман черного своего пиджака.

ДВОРНИК РАПЛЕТ

По вечерам Владик, если не работал, рассказывал Наташе про звезды. Про звезды Наташа любила слушать больше всего. Она удивлялась, что звезды на небе очень большие, во много раз больше Земли. Брата она не перебивала — пусть выдумывает, увеличивает-преувеличивает. Он ведь до сих пор не знает, что она видела звезды своими глазами однажды ночью, когда у нее болело ухо, и Владик ходил по комнате и носил ее на руках всю ночь. Один раз он остановился у окна, и она взглянула тогда через его плечо в неплотно прикрытые занавески и увидала на небе звезды, еще не зная того, что они — звезды. Она подумала в тот момент, что это неспящие дети ходят в темноте с фонариками, ищут, куда подевался день…

Это уже потом, когда она опять в который уже раз услыхала от Владика про звезды, она решила, что если бы звезды и вправду, как говорит Владик, были хотя бы такими большими, как Земля, они от своей тяжести давно бы уже свалились с неба на Землю и всю ее раздавили, и никого бы на земле не осталось… Она еще тогда про себя засмеялась, подумала: какой же Владик все-таки еще глупый, простых вещей совсем не понимает, а говорит, что уже взрослый, и она должна его всегда беспрекословно слушаться, потому что он старший — любил он командовать, ох, любил!

По утрам она просыпалась с большим-превеликим трудом, и Владик, поднимая ее в детский сад, командовал:

— Подъем! По коням! Рысью! — А потом, не добившись успеха, приговаривал: — Ладно-ладно, можешь спать сколько влезет. Я больше не буду тебя будить, а пойду позову Раплета: пускай он сюда идет и тебя будит. Слышишь, метлой чиркает на улице… нет, уже на лестнице… поднимается… идет по коридору… подходит к нашим дверям, остановился, дверь откры…

— Ой, не надо! — вскрикивала Наташа, все еще лежа с закрытыми глазами, хватала брата за руку и крепко прижималась лицом к его руке. — Разве не видишь, я уже встала, только глаза еще немного не открываются?

Каждое утро, когда надо было идти в детский сад, они играли в Раплета: Раплет был у них выдуманный дворник, злой волшебник, он обладал сверхъестественной силой, но они все равно каждый раз его побеждали, потому что Наташа не любила страшные сказки. Потом, когда однажды выяснилось, что у них в доме появился новый дворник, по имени Раплет, Владик от удивления присвистнул: «Ну дела! Это, пожалуй, почище любой фантастики!»

Ничего такого Наташа не понимала: она просто обрадовалась за брата, который так хорошо умел выдумывать.

Этому, правда, больше никто не радовался, а в Литературном Институте, куда Владик надумал в тот год поступать, за него даже огорчились, после творческого конкурса в ответном послании ему написали: «Уважаемый тов. Шагалов, к сожалению, в ваших рассказах отсутствует главное — правда жизни. Идите на стройку, на завод, поработайте там, наберитесь жизненного опыта, а потом напишите о наблюденном, пережитом вами…».

Но Владик не пошел ни на завод, ни на стройку, а устроился на фабрику-кухню, чтобы Наташе свежие пирожные приносить, и помощником дворника в своем доме, чтобы после фабрики-кухни быть поближе к Наташе. Он помогал Раплету подметать и убирать двор, мыл лестницы на этажах, а по ночам он писал о том, что видел во дворе, на своей и на соседних улицах. Но видел он все время почему-то все не то и не так. Написанное ему не нравилось, и он рвал свои черновики и выбрасывал их к большому удовольствию Раплета, который теперь перевыполнял планы вторичных поставок бумаги.

— Молодец, парень, — хрипло хвалил его Раплет, доставая из мусоропровода очередную кипу листов, — так бы тебе пахать всю жизнь.

Наугад Раплет доставал какой-нибудь клочок бумаги и начинал читать вслух: «Иван Иванович Загорюй сегодня свалился в котел кипящего асфальта. Он падал с неба, когда менял лампы в уличном фонаре, но не сварился, а — ударившись спиной об асфальт — был выброшен из котла по закону Архимеда…»

— Это ты того, все врешь, — усмехаясь в черную бороду, бурчал Раплет, сваливая бумаги в огромный желтый мешок. — Такого, братец, здесь не бывает, не выдумывай.

Раплет видел здесь то, что видят все. Каждое утро он вставал ни свет ни заря и начинал чиркать метлой по асфальту летом или осенью после дождя, скрипеть лопатой, когда шел снег, лязгать скребком или стучать ломом при гололеде. Он никогда не улыбался и не светлел лицом, был всегда молчалив и сосредоточен и свое немудреное дело выполнял с таким остервенением, что казалось — в обычный мусор, воду или снег он вкладывает какой-то свой тайный смысл, который мучает его или по крайней мере заставляет его все время быть начеку.

С его бледного лица стекала черная борода, глубоко запавшие зеленые глаза неожиданно обжигали.

Еще тогда, в самом начале, когда Раплет только-только еще появился у них во дворе и приступил к работе, Владик при встречах с ним каждый раз старался как можно быстрее и незаметнее прошмыгнуть мимо дворника: отчего-то ему делалось не по себе, страшно ему вдруг становилось — в чем он не хотел себе признаваться, потому что это не лезло ни в какие ворота, и действительно, с какой стати он должен был бояться выдуманного им дворника, который, правда, непонятно каким образом взял и материализовался, и даже имя у него было то же самое, впрочем, это все могло быть простым совпадением, какие в жизни встречаются чуть ли не на каждом шагу, и никому до этого нет дела — ну совпало и совпало, ну и что с того? А — ничего. И — ничего, и вправду.