«Заказ» на конкурента - Фридрих Незнанский

— Так в чем проблема? Ну и отправил бы ее ко мне в офис. Надо — найдем.

— Нет никакой проблемы, просто я хотел сам с тобой вначале поговорить, чтобы отнесся ты к клиентам нормально, по-человечески.

Теперь пришла очередь возмущаться Денису:

— Можно подумать, я когда-то к кому-то относился ненормально и не по-человечески?!

— Не брыкайся, племяш. Подумаешь, обиделся. Дело-то, по сути, яйца выеденного не стоит, я бы лично на твоем месте еще подумал: браться или не браться. Девочке, слава богу, уже двадцать три года, ну завеялась она куда-нибудь, не предупредив родителей, с кем не бывает? Криминала, на первый взгляд, никакого нет и не предвидится. То есть опять же на первый взгляд — одна морока. Эльвира сперва вообще ко мне на Петровку пришла. Представляешь, сорок лет почти как я ее в последний раз видел, а сразу узнал. Муж тоже при ней, надутый такой, в Питере сеть магазинов спорттоваров держит. А чем я ей могу посодействовать? Никаких оснований полагать, что девушка похищена или, тем более, мертва — нет, так что причины для возбуждения дела отсутствуют. Еще бы срок был приличный, а то пропала она неделю назад. Может, укатила с каким-нибудь ухажером на моря, а рекламу про «позвоните родителям» по телику больше не крутят, да, может, и некогда ей телик смотреть.

— Так, может, и правда стоит подождать просто, сама найдется.

— Вот! — Вячеслав Иванович торжествующе продырявил указующим перстом воздух. — А говорил, ко всем по-человечески! А если волнуются люди?

Говорят, что никакая самая супер-пуперная любовь не отшибла бы дочке память. Она же к матери на день рождения собиралась на прошлые выходные. Если не смогла приехать, то позвонила бы уж наверняка. Они из Питера примчались, все бросили, всех ее московских знакомых, кого знали, обошли, на работе справлялись, нигде никто ничего не знает. Естественно, вообразили себе бог знает что. Короче, надо людей успокоить. Я лично тебя об этом прошу. За гонорар не беспокойся, люди не бедные, заплатят, сколько скажешь, ты только постарайся, ладно?

— Ладно. Что о ней известно, или родители расскажут?

— Расскажут, но для затравки и я могу кое-что сообщить. Зовут Коротаева Мария Николаевна, возраст, как я уже говорил, двадцать три, закончила Финансовую академию, учится в заочной аспирантуре, пишет кандидатскую, работала с мая сего года в министерстве финансов, что-то вроде практики у нее было. Даже фотография есть, — Грязнов-старший, кряхтя, поднялся с табурета и пошлепал на кухню. — Ты, это… перебирайся тоже в дом, холодно уже на балконе и темно к тому же.

Денис подхватил столик с закуской, пиво и последовал за дядюшкой. Тот долго рылся в портфеле, но снимок все-таки нашел.

— Вот смотри, на мой лично взгляд ничего особенного, не то чтобы писаная красавица, но и не уродина, контингент поклонников может быть вполне широким и разнообразным. Вот мать у нее… — Вячеслав Иванович мечтательно закатил глаза. — И сейчас такие глазищи! Утонуть можно.

Денис взглянул на фотографию: девочка с персиками. Вернее, с яблоком, которое она очень аппетитно жует, но совершеннейшая девочка. Широко открытые удивленные глаза, какой-то капризный инфантильный разрез губ, темно-морковного цвета стрижка, розовая обтягивающая маечка, под которой мало что бугрится.

— Фотография что, старая? — спросил он.

— Нет, этим летом на даче снимали. Выглядит, конечно, моложе своих лет, но косить под нимфеток, до сорока в шортиках с голым пузом рассекать — это, говорят, нынче самый писк моды. Фотографию, кстати, можешь взять.

— Ладно, особые приметы у нее есть? Привычки, адреса, телефоны друзей, коллег, где она сама жила, снимала квартиру где-нибудь?

— Особая примета: шрам от аппендицита; о привычках лучше с родителями поговоришь, нечего испорченный телефон устраивать, они же тебя и адресами снабдят и телефонами, а квартира у нее собственная, не так давно купленная. Еще вопросы есть?

— Когда начинать?

— А вот завтра как голову вылечишь, так и начинай. А лечиться, брат, придется, потому как… — Вячеслав Иванович извлек из холодильника две бутылки коньяка и еще упаковку пива, — …от нахлынувших детских воспоминаний, черт их раздери, есть у меня непреодолимое желание напиться до поросячьего визга, и тебе я тоже шланговать не позволю.

ГОРДЕЕВ

Прежде чем отправиться к Попкову, Гордеев встретился с Юсуфовым. Тот был, мягко говоря, резок:

— Дело можно с уверенностью считать завершенным, — безапелляционно заявил он. — Я готов хоть завтра передавать материалы в суд. А ваш Попков раз за разом симулирует сердечные приступы. Но ему это не поможет. Его подпись на документах удостоверена, факт получения им десяти тысяч долларов в качестве взятки доказан, так что статья 290, часть 3 УК РФ, и никаких шансов на оправдательный приговор. И напрасно вы ввязываетесь в это дело.

— Значит, если я буду ходатайствовать об изменении меры пресечения, вы станете возражать? — все-таки справился Гордеев.

— Категорически!

Н-да, Юсуфов, как всегда, на коне и рвется в бой, констатировал Юрий Петрович, дым из ноздрей, пар из ушей. А подследственный оказался не боец. Совсем даже не боец.

Он вошел в комнату для свиданий измученный, с затравленным взглядом человека, ждущего подвоха в любой момент и с любой стороны. Казалось, он осознал, что обречен и практически смирился, желая только, чтобы все поскорее закончилось. Он вплотную приблизился к Гордееву, протянул руку:

— Попков. — И тут же поспешно спрятал за спину, видимо опасаясь, что ответного жеста не последует, ощупал табурет, неловко уселся на самый краешек. — Извините, разбил очки в камере и теперь слеп как крот.

— Гордеев. Юрий Петрович. Я буду вас защищать.

— Вы будете меня защищать… Да, жена передала, что нашла адвоката… — Попков вдруг горько расхохотался, мелко задрожали обвисшие складки кожи на его щеках и шее. Пожалуй, до ареста он весил за центнер, подумал Гордеев, а за два месяца в СИЗО похудел килограммов, наверное, на двадцать. — Вы любите проигрывать дела?

— Нет. Не люблю.

— Тогда откажитесь, пока не поздно. Что вы сможете для меня сделать? Добьетесь смягчения приговора? Дадут мне, допустим, не десять лет, а пять, думаете, это что-то изменит?

— То есть вы уверены, что вас осудят? Вы признали себя виновным, подписали признание?

— Нет, но это тоже ничего не меняет. Вы уже поговорили со следователем? Он, например, не сомневается, что я и брал, и злоупотреблял, и вероятность того, что у судей сложится иное мнение, катастрофически стремится к нулю.

— А вы не брали и не злоупотребляли?

— Нет, но это только мое слово, которому с некоторых пор доверия нет.

— Значит, так, Виталий Евгеньевич, если вы действительно не брали и не злоупотребляли, как вы выражаетесь, и если вы не мазохист, жаждущий наказания за несовершенное преступление, давайте прекратим эти упаднические настроения и начнем работать. Рассказывайте все в подробностях с фамилиями и датами, какие именно факты злоупотреблений вам инкриминируют и почему не удалось даже поколебать уверенность Юсуфова.

— Честно говоря, я уже устал бесконечно повторять одно и то же…

— Одним разом больше, одним меньше, на бесконечное число это не повлияет, так?

— Вы правы, — улыбнулся Попков. — У вас с собой случайно нет шахмат? Извилины, знаете ли, стремительно распрямляются без работы, нужна хоть какая-то нагрузка, а вы, мне кажется, могли бы быть вполне достойным противником.

— Вряд ли, — усмехнулся Гордеев, — играю я неважнецки, но шахматы в следующий раз принесу. А пока давайте все-таки вернемся к нашим баранам.

— Давайте. Собственно, баран у нас один — это я. Баран на заклание. Если вы не против, я буду о себе в третьем лице, мне так проще, предпочитаю, знаете ли, отстраниться, дистанцироваться от проблемы, тогда она лучше видится.

— Да хоть во втором, мне все равно, — простонал Гордеев. Ну и семейка! Кого хочешь, доведут до белого каления.

— Хорошо, — Виталий Евгеньевич поудобнее устроился на жестком табурете и прикрыл глаза. — Итак, однажды, а именно 6 июля сего года, в самом конце рабочего дня к замминистра финансов Попкову прибежала совершенно взмыленная секретарь-референт первого зама Усатова Галина Трофимовна и попросила подписать одно распоряжение. Попков, прежде чем подписать, естественно, распоряжение прочел. Речь шла о предоставлении отсрочки по платежам в бюджет для компании «Русьнефть». Ничего особо выдающегося в тексте не было, такие распоряжения выдаются министерством регулярно самым разнообразным фирмам по* предоставлении соответствующих обоснований, естественно. Под документом была пропечатана фамилия первого замминистра Вюнша, который, наверное, подписал бы сам, но его в данный момент не было в Москве. И Попков подмахнул, поставил, разумеется, «косую» перед «первый заместитель министра финансов…» и подмахнул. Бумага ведь готовилась для Вюнша, а Вюншу на подпись «сырые» бумаги не носят. Да и Галина Трофимовна, секретарь более чем опытный, проработала в министерстве не один десяток лет, еще со времен СССР, знала всю кухню и не бегала бы, не будь в том реальной нужды. Потому Попков даже и думать забыл о той бумажке, и у Вюнша не поинтересовался, все ли правильно сделал. А через неделю Попкова арестовали, и уже следователь популярно объяснил ему, что никаких обоснований компания «Русьнефть» в министерство не предоставила, а значит, права претендовать на отсрочку по бюджетным платежам не имела, а на банковском счету у Попкова вдруг появились десять тысяч долларов. То есть налицо получение должностным лицом лично или через посредника взятки в виде денег за действия в пользу взяткодателя или представляемых им лиц, входящие в служебные полномочия должностного лица. Плюс эти действия совершены лицом, занимающим государственную должность Российской Федерации. Попков пытался объяснить следователю, что, хоть и обладал правом подписи столь важных документов, делал это крайне редко и только в том случае, если первый замминистра отсутствовал, а документы были якобы чрезвычайно срочными. Пытался доказать, что о деньгах ничего не знал и если и виновен в чем-то, то только в халатности: поверил в опытность секретаря и не проверил все исходные бумаги сам. Требовал очную ставку с взяткодателем или хотя бы с Усатовой. Но слышал в ответ только одно: все вы, чиновники, воры и взяточники, и если уж вас поймали на горячем, имейте мужество признаться. Будь Попков человеком посторонним, незаинтересованным, он бы, разумеется, непримиримость следователя понял и даже оценил бы по достоинству: в России с тринадцатого века, фактически с самых истоков чиновничества, оно, это чиновничество, беззастенчиво мздоимствует, и пора, наконец, объявить войну коррупции как явлению. Но в данном конкретном случае Попков посторонним не был и потому так и не смог понять, почему первым в этой войне должен пострадать именно он? Прецедента ведь создавать не требуется, прецеденты осуждения и даже казней взяточников были. Неужели идет реальная война, и тот, на кого пало малейшее подозрение, уже обречен, и только искренняя помощь следствию в виде доноса на своих товарищей и коллег способна облегчить его участь?..