Футляр для музыканта - Михель Гавен

глухо стукнули, пружинка заскрежетала, вслед за этим, точь-в-точь, хлопнула дверца машины на дворе. Трохов привстал, чтобы подойти к окну, но потом снова сел на стул. Что суетиться? И так ясно – Пильзюк явился. Въедливый, дотошный, подозрительный – такой ни на секундочку не опоздает, лишь бы его самого не заподозрили. Ну, хотя бы в том, что ленив, к примеру. В ожидании Трохов нервно постукивал ложкой по краю стакана. Ну, вот в коридоре послышались шаги – неспешные, а куда торопиться-то? Знают, псы, как у человека сердце жмется, едва они появятся. Никто ни в чем уверен быть не может, всех страх гложет. Дверь скрипнула.

– Здравьичка желаем.

Начальник управления НКВД по Петрозаводску – невысокий, плотный, с широким одутловатым лицом – остановился на пороге и, прислонившись плечом к косяку двери, приложил руку к козырьку фуражки.

– Как поживаешь, Анатолий Владимирович? – небольшие светлые глазки Пильзюка словно впились в Трохова. – Что-то мрачен с утра.

– Текучка замучила, Иван Степанович.

Трохов привстал и криво усмехнулся, приветствуя майора.

– Срываются сроки по восстановлению Беломорского аэродрома, – добавил он, кашлянув. – А Москва подгоняет. Надо всех мобилизовать.

– Да, дел много, верно.

Пильзюк плюхнулся на стул, сунув фуражку Трохову под нос. Вынув из кармана скомканный платок, протер лысину.

– Война-то к концу катится. Территорию очистили, Карельский фронт со дня на день расформируют. Надо приглядываться к людишкам, которые остаются. Немцы да финны агентуру повсюду понатыкали, так что востро ухо держи. Тут каждая недомолвка – беда. Как доверять, если человек правду скрывает?

Бесцветные глазки Пильзюка вдруг остановились, точно замерли, глазки сузились, как у хищника перед броском. Постукивая пальцами по столу, он молчал, неотрывно глядя на Трохова. Тот поежился.

– А что это ты, Иван Степанович, на меня так смотришь? – Трохов нервно переложил бумаги из одной папки в другую. – Словно обвиняешь в чем?

Он попробовал улыбнуться – как пошутил вроде, – но получилось натужно. Не до смеха тут уж, сердце замерло.

– Мне как будто скрывать нечего.

– Нечего?! – Пильзюк как-то недобро ухмыльнулся. – А какого черта ты от партии скрыл, что у тебя брат-близнец имеется? Это как понимать надо? И тоже Фрекенштейн? – Пильзюк наклонился к Трохову, дохнув на него вчерашним перегаром, смешанным с запахом дешевого гвоздичного одеколона.

– Брат-близнец?!

Трохов чуть не вылил на себя остатки чая из стакана.

– Это… это… Наговор! – Он взвизгнул неожиданно даже для самого себя. – Отродясь у меня брата не было.

– А это еще доказать надо, – на губах Пильзюка играла издевательская улыбочка. – Вот ты попробуй. А я посмотрю, как ты это делать будешь.

Майор резко встал, сдернул фуражку со стола, шагнул, направляясь к двери.

– Не, ну, ты погоди, погоди, Иван Степанович, ты так не уходи, – Трохов засеменил за ним, жалобно приговаривая. – Откуда взялось-то? Откуда? Кто оговорил?

– Анатолий Владимирович, к вам там…

Дверь распахнулась, на пороге появилась Пашка – секретарша – с широкой русой косой, выложенной венчиком вокруг головы, белой блузке и узкой полосатой юбке, обтягивающей широкие бедра.

– Пошла вон, – шикнул на нее Трохов.

– Ой, простите, – секретарша поспешно закрыла дверь, но Трохов успел заметить, как она обиженно поджала губы. И тут же поймал на себе насмешливый взгляд майора. Трохов смутился. Да что смущаться-то, одернул он себя. Уж кому еще, а Пильзюку точно известно, что Пашка – баба отзывчивая, на ласку сама напрашивается. Для того ведь и прислал – знал кого.

* * *

– Алло! Это Хелен? Это Хелен Бергер?

Он неожиданно услышал свой голос, и сам не узнал его. Он показался ему глуховатым, словно доносился издалека. Серая пустота скрутилась невзрачной большеголовой змейкой и тут же исчезла, точно юркнула в невидимую дыру, оставляя место широкой лужайке с аккуратно подстриженной травой, серебрящейся от света луны, повисшей над плато.

– Алло! Хелен, это Гленн! Ты получила мою открытку?

Высокие длинноиглые сосны, слегка изогнутые от ветра, постоянно дующего с гор, застыли перед входом в двухэтажный дом с белым балконом над крыльцом. Все окна в доме темны – уже наступила ночь, и хозяева давно легли спать. Держа в руках бархатный футляр в форме сердечка с бусами из мелкого жемчуга – на них он потратил весь свой недельный гонорар за игру в оркестре, – Гленн нерешительно переминается с ноги на ногу, а затем… свистит в два пальца – резко, пронзительно. Пушистая серая сова, сверкнув желтыми глазищами, срывается с ветки – серебристые капли от прошедшего вечером дождя, разлетаясь, ударяют ему в лицо, а свист разносит эхо в ущелье.

«Хелен! Неужели она улеглась спать? – думает он с тревогой. – Я же звонил ей сегодня. Сказал, что приду после работы. Забыла?»

– Хелен! – он уже кричит во всю силу, забыв о том, что может потревожить соседей.

– Что ты орешь?!

Окно на втором этаже распахивается. Появляется белокурая головка Хелен в папильотках. Личико не заспано – она и не спала, – но кривится от недовольства.

– Немедленно замолчи! Я сейчас спущусь.

Через мгновение она появляется на пороге. В полосатом ночном халате, руки уперты в бока. Однако губы накрашены, а на лице – свежий слой пудры.

– Имей в виду, – деловито заявляет она с ходу. – Я никуда не пойду.

– Но я пришел к тебе, у на свидание.

Он берет ее за руку и примирительно гладит пальцы.

– Садись, – тянет за собой, усаживаясь на верхнюю ступеньку.

– Вот еще! Здесь холодно!

Хелен раздраженно выдергивает руку.

– Ты сказал, что придешь после работы, а сейчас сколько времени? Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Ее глаза гневно сверкают, но он замечает, что она поглядывает на коробку.

– Я и пришел после работы, – объясняет он терпеливо. – Я музыкант, я играю в оркестре. Мы только что закончили концерт. Садись.

Он снова тянет ее за руку. На этот раз она послушно присаживается рядом.

– Ты совсем не изменилась, Хелен, – вздыхает он. – Все такая же сварливая. И такая же красивая.

И, сделав паузу, открывает коробку.

– У меня для тебя подарок.

Мелкий жемчуг мерцает на черном бархате. У Хелен вспыхивает от радости лицо. Но она еще старается не выдать себя и, сделав усилие, с притворным недовольством кривит губы.

– Подарок? А по какому случаю?

– К твоему дню рождения.

– У меня день рождения в ноябре, а сейчас еще только сентябрь, – замечает она язвительно.

– Так это еще к прошлому дню рождения, – быстро исправляется он.

– Ах, к прошлому!

Хелен смеется и, взяв коробку, рассматривает бусы.

– Очень красивые…

– Позволь, я проверю размер.

Он берет бусы из коробки и хочет надеть их на Хелен. В это время дверь позади них распахивается. Обернувшись, Гленн вскакивает в испуге. На пороге – отец Хелен. Он полностью одет, в руке… охотничье ружье.

– Мистер Бергер… я только…

Он поспешно отступает назад и, потеряв равновесие, чуть не падает с лестницы, успев схватиться за перила. Хелен подхватывает его под руку, ее голубые глаза смеются.

– Спокойно, сынок.

Мистер Бергер проходит мимо по ступеням.

– Я всего лишь иду на охоту. На зайцев…

– Мне кажется, фрау Сэтерлэнд, он пришел в себя.

Женский голос обрывает его воспоминания. Но это не голос Хелен – чужой, суховатый, даже безразличный. К тому же говорят не по-английски. И хотя он с детства знает немецкий – на этом языке между собой частенько переговаривались его бабушка и мать, – он не сразу понимает смысл сказанного. Он приоткрыл