Коготь динозавра - Виталий Коржиков

— Света! — позвал Коля. — Ты что? Смотри! Байкал.

Но она только отодвинулась дальше в угол.

Василий Григорьевич удивился. А Людмила Ивановна сказала:

— А ну-ка давай споём: «Славное море, священный Байкал…»

Светка всхлипнула:

— За-ачем мне этот Байкал? Зачем? У меня есть Севан…

— Ха! Севан! — усмехнулся Генка. — Севан — вот, с горошину! А это Байкал… Самое глубокое в мире…

— Что ти знаешь! Ти видел Севан? — сказала Светка.

И она заплакала ещё сильней, потому что и Севан был так далеко…

Людмила Ивановна всплеснула руками, но Василий Григорьевич всё понял: бывает ведь, что человек покажется себе таким заброшенным и одиноким.

Он взял Светку за руку и сказал:

— Прекрасное озеро Севан. Удивительное! Но Байкал обижать не нужно… Он ещё удивительней…

И Светка, посмотрев на него, прижалась носом к стеклу.

Ночь прошла почти спокойно, если не считать того, что вышедший посмотреть на сибирские звёзды Генка чуть не отстал от поезда. Василий Григорьевич втолкнул его в купе, чертыхнулся, но тут же с интересом посмотрел на провинившегося физика: он сам любил звёздное небо и уважал людей, которые знали толк в звёздах…

А утром поезд выбежал в ровную степь, миновал озеро, по которому разгуливали флотилии уток, хотя станция по соседству называлась Гусиное Озеро, и остановился у границы.

В вагон вошли пограничники. Высокий старшина оглядел ребят, посмотрел в паспорт к Василию Григорьевичу и спросил:

— Ваши дети?

— Конечно, — сказал Василий Григорьевич.

— Все четверо?

— Вся делегация!

Старшина что-то смекнул и улыбнулся:

— Так у вас, наверное, есть таланты?

— А как же! — вступила в разговор Людмила Ивановна. — У нас тут даже колоратурное сопрано!

— Не может быть!

— Почему не может? — простодушно сказала Светка.

— Так, может, послушаем концерт, а?.. — спросил вдруг старшина.

— Конечно! — ответил Василий Григорьевич. — Это просто прекрасно — дать концерт на границе!

Но Светка вдруг сказала:

— Я не буду петь.

— Как?! — опешил Василий Григорьевич.

— Зачем я буду здесь петь? — уныло сказала Светка. К ней вернулось вчерашнее настроение. — Что здесь — сцена? И музыка… где?

— Есть музыка, — живо сказал старшина н крикнул в окно: — Ковалёв! Баян!

— Не буду я петь… — опять сказала Светка

— Это же наши пограничники! — Людмила Ивановна сделала большие глаза и изумлённо покачала головой.

Она бы спела сама, если б могла! Какое может быть настроение, когда здесь — граница!

— Светка! — в один голос сказали ребята.

— Зачем я буду петь? Меня никто не поймёт. Здесь нет ни одного армянина!

— Это почему же? — спросил с любопытством старшина.

— А что ему здесь делать, в такой степи? Нечего, — пожала плечами Светка.

— Ну что ж, — сказал строго старшина. — Уговаривать мы, конечно, не будем. А армяне у нас тоже есть. И казахи, и украинцы, и белорусы. Все есть! Ковалев! — крикнул он солдату с баяном. — Где лейтенант Гаспарян?

— Вчера улетел в отпуск в Ереван, товарищ старшина! — ответил солдат.

— А Сореян?

— В наряде!

— Не может быть! — удивилась теперь Светка.

— Может, — сказал старшина. — И делают они здесь то же, что все мы… Ковалев, ты откуда?

— Из Киева!

— А что здесь делаешь?

— Охраняю государственную границу Союза Советских Социалистических Республик!

— Вот как! — сказал старшина и вернул паспорт Василию Григорьевичу, который не знал, куда деться от стыда и неловкости.

Целые бригады писателей и артистов из всех республик мечтают попасть на далёкие заставы, выступить, прочитать, спеть! А тут на тебе! И он только ходил по вагону и качал головой: «Ну и семейка! Нет, хватит! Только до Улан-Батора!»

И хотя Светка чувствовала себя виноватой и смотрела так, будто пыталась что-то молчаливо объяснить, никаких объяснений на этот счёт Василий Григорьевич не принимал. Таких вещей он понимать не хотел! И повторил: «Только до Улан-Батора!»

Но в Улан-Баторе он вдруг оказался в числе почётных гостей слёта и вместе со всеми смотрел с трибун Мавзолея на парад монгольских пионеров, вместе с тысячью ребят поднимался по тропе на вершину горы Зайсан к памятнику советским бойцам, которые на реке Халхин-Гол громили японских самураев…

А сейчас он стоял у окна гостиницы и смотрел, как вдали наливались светом зелёные сопки, как вспыхивали на груди коренастого генерала Золотые Звёзды и как по площади Сухэ-Батора приближался к гостинице бывший знаменитый в Монголии футболист, ныне работник пионерской организации — человек по имени Церендорж.

И чем ближе он подходил, тем предчувствие необыкновенного, охватившее Василия Григорьевича, становилось всё явственней.

ВО-ПЕРВЫХ, ВО-ВТОРЫХ И В-ТРЕТЬИХ…

— Сайн байну! Доприй день!

На пороге номера возник улыбающийся Церендорж. Волосы торчали на его голове во все стороны, как чёрные сияющие лучики, глаза лукаво улыбались, и казалось, само смуглое монгольское солнышко — с галстуком на груди — произносит ласково: «Сайн байну! Доприй день!»

Василий Григорьевич с интересом посмотрел на Церендоржа. Улыбался Церендорж как всегда, кланялся как всегда. Одет был в чёрный аккуратный костюм как всегда. И всё-таки волны чего-то необычного исходили от него и электризовали воздух.

— Значит, так! — сказал Церендорж. — По-первых, заптракаем. По-пторых, идём в музей. А п-третьих…

Слова у него выкатывались как-то выпукло, каждое отдельно, а звуки «б» и «в» часто превращались в «п», которое словно бы вылетало из маленькой весёлой пушки.

— А п-третьих. — Церендорж наклонил голову вперёд, — вечером мы виступаем.

— Кто? Где? — Василий Григорьевич вскинул брови.

— Как где?! — Церендорж пожал плечами. Это разумелось само собой! — В государственном театре. Вика кувиркается. Света поёт.

Конечно, дела делегации Василия Григорьевича уже не касались, он собирался на далёкую стройку, но это сообщение взволновало его: как-никак четыре физиономии были вклеены в его паспорт! А тут ещё сиди гадай, какой фокус выкинет колоратурное сопрано! Да и Вика что-то не в настроении…

И Василий Григорьевич, надев пиджак, сказал:

— Пошли!

…Из комнаты, к которой подходили Василий Григорьевич и Церендорж, доносился шум.

— Песёлый народ! — сказал Церендорж, открывая дверь, и пропел: — Сайн байну!

Прямо против двери делал на стуле стойку белобрысый победитель физических олимпиад. Он, как и положено вундеркинду, стоял на голове, а вверху болтались его сандалии.

Староста историков приглаживал чуб и прокашливался, будто перед докладом. Вика — в брючках — быстро складывалась, доставала пальцами носки лакированных лодочек. А Светка смотрела снизу вверх, как Людмила Ивановна, взмахивая руками, призывала ребят к вниманию:

— Ребята! Нам предложили поездку по стране. Нужно же, наконец, решить, куда ехать!

— Сейчас решим! — крикнул Генка и, красный от натуги, соскочил со стула.

— Мы должны встретиться с пионерами. Куда поедем? — бодро спросила Людмила Ивановна. — В международный пионерский лагерь, в какой-нибудь город, в аил? — Она повернулась к Василию Григорьевичу: — Вы как считаете?

— Куда решите, — сказал Василий Григорьевич и улыбнулся: — Здесь наши дороги расходятся.

— Я думаю, — сказала она, — поедем в такое место, где можно будет…

— …построиться и приветствовать всех пионерской речёвкой! — крикнул Гена и посмотрел на Вику, а Коля с удивлением взглянул на него.

— Ну, и это не помешает! — Людмила Ивановна весело сверкнула очками. — А всё же? Может быть, по местам боевой славы? Как?

Коля пожал плечами и посмотрел на ребят. Его вопрошающая, улыбка выражала готовность сделать всё, что решат остальные.

— Только подальше! — сказал мечтательно Генка.

— Конечно! — согласилась Светка.

— А пока — заптракать и идти в музей! — объявил Церендорж и постучал по стёклышку часов.

— А вечером выступать как следует в театре, — продолжил Василий Григорьевич. — Конечно, там главные слушатели не жители Еревана, а монгольские ребята, — и он взглянул на Светку.

Она посмотрела на него огромными глазами и вдруг спросила:

— А ви там будете?

— Может быть! Посмотрим! Во всяком случае, до музея я с вами! — И Василий Григорьевич повернулся к Церендоржу. Да, его улыбка обещала сегодня что-то неожиданное…

ТРИ ВОЛШЕБНЫХ СЛОВА

Церендорж перекатывался с улицы на улицу так весело и легко, будто вёл впереди себя футбольный мяч. Волосы-иголочки угольками вспыхивали в алых лучах. Он покачивал головой и улыбался, радуясь тому, как наряден и праздничен его город. Зелёные холмы выдыхали свежесть и прохладу. Прохладой дышал утренний асфальт. На памятнике всаднику революции Сухэ-Батору играло солнце. Белые стены домов алели от лозунгов и плакатов, будто повязали пионерские галстуки.