Непристойные предложения - Уильям Тенн

первого опубликованного произведения. По крайней мере, в случае «Александра» я не знал, что творю. Не совсем. Я брел вслепую и в конце концов произвел на свет нечто, едва достойное печати.

Однако я прекрасно знал, что творю, когда писал «Уинтроп был упрям». Я задумал рассказ на конкретную тему: насколько неприятными могут быть путешествия в будущее. И почти каждый элемент истории должен был в ней присутствовать, потому что подчеркивал эту тему.

Когда я был молод и только начал читать научную фантастику, я обожал рассказы о путешествиях во времени. Помню только один момент из первого прочитанного мной такого рассказа: через сто лет после 1932 года лысые люди сдавали свои головы в аренду под рекламные татуировки. В двенадцать лет подобное описание незначительной социальной перемены казалось мне вершиной изобретательности. Сидя на уроках, я сочинял длинные, замысловатые фантазии о будущем, в котором межпланетные и межзвездные путешествия будут скучнейшим из чудес, что откроются передо мной, когда я выйду из машины времени через сто или тысячу лет. Эти фантазии дожили до моего двадцатилетия, и я изливал их на бумагу и получал за них деньги. Потом, когда мне перевалило за тридцать, кое-что произошло.

Что именно? Во-первых, Гринвич-виллидж, мой любимый район Нью-Йорка, начал меняться, когда его особенные качества заметили торговцы недвижимостью. Симпатичные особняки из бурого песчаника, в которых когда-то жили Форд Мэдокс Форд, Джон Рид и Юджин О’Нил, сносили ради строительства многоэтажных зданий. Исчезли очаровательные уютные резиденции вроде Райнлендер-гарденз с коваными балконами в стиле Нового Орлеана; теперь на их месте стояли многоквартирные небоскребы, жители которых спрашивали друг друга: «И где тот живописный Виллидж, о котором мы столько слышали?»

В верхней части Шестой авеню, где раньше были студии моих друзей, художников и фотографов, выросли огромные корпоративные и банковские здания — квартал за ужасным кварталом. Я видел, что новизна и новаторство часто были безвкусными — или, по крайней мере, приходились мне не по вкусу. И я начал понимать, что за перемены приходится платить, обычно красотой или хотя бы изяществом. Я начал понимать, что, отправившись в будущее, вполне могу оказаться чужаком, опасающимся жестокого нового места, мира, в создании которого я не только не участвовал, но и который был лишен всех милых узнаваемых вещиц, что я ценил, поскольку они сопровождали меня с раннего детства.

Задумайтесь. Если бы мы могли отправиться в прошлое и перенести Шекспира в нашу эру, обрадовался бы он этому? Без сомнения, его заворожило бы наше телевидение и фильмы — пусть чуточку простоватые и дешевые, — но как насчет важных вещей, из которых в действительности состоит жизнь? Что бы он почувствовал, будучи не в состоянии определить социальное положение человека, не в состоянии отреагировать чем-то сильнее нахмуренных бровей, когда какой-нибудь негодяй толкнул бы его или намеренно оскорбил? И как, скажите на милость, отличить порядочную женщину от шлюхи, если они живут в одних и тех же районах и носят одинаково откровенную одежду? А пища… пища! Зайдите в дешевую забегаловку — и вместо шмата мяса и кружки темного эля получите овощные блюда, спагетти с красным соусом и — о ужас! — куриные крокеты.

Иными словами, если все значимые мелкие жизненные приметы исчезнут, кому будет дело до чудес?

В «Уинтропе» я хотел создать будущее, которое когда-то находил удивительным — а теперь нахожу пугающим и немного отталкивающим. Работа продвигалась крайне медленно, мое юное «я» и старшее «я» постоянно спорили и подставляли друг другу подножки.

Но были и стимулы. Во-первых, Хорас Л. Голд из «Гэлекси» (Galaxy) увидел грубый черновик рассказа и пообещал щедрую прибавку к гонорару вне зависимости от его длины. Во-вторых… это должен был быть мой свадебный рассказ.

Я показал готовую часть Фруме и пообещал, что как только рассказ будет готов, я продам его Хорасу, и на вырученные деньги мы поженимся и отправимся в свадебное путешествие.

Однако недели превращались в месяцы, а Уинтроп продолжал упрямиться. Рассказ становился все длиннее. Хорас начал испытывать подозрения и попросил меня не устраивать аукцион и не пытаться продать его Джону Кэмпбеллу в «Эстаундинг» (Astounding) за более высокий гонорар. Фрума серьезно поговорила со мной и сказала, что готова снять меня со свадебного крючка.

— Тогда ты сможешь его закончить? — спросила она. — Я хочу его прочесть.

А я писал и писал, переписывал и переписывал. Наконец, наконец рассказ был готов. Валясь с ног от недосыпа, я отнес его Хорасу. Он сразу прочел рассказ и позвонил в офис, чтобы мне выписали чек.

— Что заняло так много времени? — спросил он. — Читается легко и гладко.

— Вот это и заняло, — ответил я.

Написано в 1957 году, опубликовано в 1957-м

Где-то там

Темная звезда

Итак, он снова наступил. Еще год — и он снова здесь. День. Только на этот раз — пятидесятая годовщина. Ваши издатели и редакторы программ завтра из кожи вон вылезут. Торжества во всех крупных городах на Земле, выходной на всех планетах Солнечной системы, а на Луне… само собой! Свистелки для школьников, речи в парках, фейерверки, алкоголь, танцы, парады — и вам, ребята, придется все это освещать. День.

Давайте, присаживайтесь и устраивайтесь поудобнее. Я вас ждал. Боюсь, новостей у меня никаких. Это будет все та же старая история, которую все слушают на протяжении последних сорока девяти лет, однако им не надоедает, верно?

Читательский интерес, так это называют ваши издатели. История за новостями, цвет за историческим событием. Строго человеческая сторона сегодняшнего праздника — все это про меня.

Те из вас, кто хочет освежиться, не стесняйтесь. Особенно рекомендую тот марсианский бренди; нынче в Новом Квебеке производят вполне достойное пойло. Спасибо, молодой человек, но, боюсь, я не смогу к вам присоединиться — в моем возрасте человеческое нутро становится весьма чувствительным. Но мне по-прежнему нравится смотреть, так что пейте, вы все, пейте от души.

Пятидесятая годовщина. Годы, годы! Вот он я, молодой и под завязку залитый первосортным топливом, совсем как вы, — и вот он я, несвязно бормочущий старик. А посередине — целая история, причем такая, какой человечество не писало для себя с тех самых пор, как слезло с деревьев.

И я был на первой странице этой истории!

Я был там, вместе с Кэлдикоттом, Брешем, Макгайром и Стефано. Только мы впятером, пятеро отчаянных и решительных соперников, все, что осталось от целой сотни целеустремленных блистательных молодых людей, прибывших из лучших университетов страны. Нас проверяли умственно и физически, тестировали нашу математику и наши нервы,