Честь самурая - Эйдзи Ёсикава

«Что ж, видать, нам предстоит напасть на князя Иэясу, — размышляли воины. — Ведь в здешних краях, кроме как с Токугавой Иэясу, воевать не с кем. Но что имел в виду Тосимицу, заявив, что с сегодняшнего дня наш господин станет правителем всей страны?»

Воины из клана Акэти были в большинстве своем людьми высоконравственными и справедливыми, поэтому им все еще не приходило в голову, что воевать предстоит против Нобунаги. Присущие клану Акэти благородство, упрямство и справедливость были характерны не только для знатных, но и для простых воинов и даже сандалиеносцев.

— Эй, поглядите-ка, светает!

— Скоро совсем рассветет.

Войско находилось между Нёигадакэ и горной грядой, достигавшей восточную часть Киото. Облака в небе уже начали розоветь.

Тщательно присмотревшись, отсюда в полутьме уже можно было различить силуэт столицы. Дальше, в сторону Оиносаки и над обширными лугами Тамбы, небо оставалось черным и на нем сияли бессчетные звезды.

— Мертвец!

— А вот еще один!

— Глядите-ка, и здесь тоже!

Передовые отряды уже вышли на восточную окраину Киото. Отсюда до самой пагоды Восточного храма перед ними простиралась росистая пашня, лишь кое-где виднелись крестьянские хижины или небольшие купы деревьев.

Трупы были видны на обочинах дороги и посреди дороги, они были повсюду, куда ни бросали воины изумленный и испуганный взгляд. Судя по всему, это были трупы здешних крестьян. На участке, засаженном баклажанами, лежала, уткнувшись лицом в землю, совсем юная девушка. Сраженная одним ударом меча, она по-прежнему сжимала в руках корзинку, в которую складывала овощи.

Ее явно убили только что: кровь еще струилась из раны и была свежее утренней росы. Несомненно, это было дело рук воинов Амано Гэнъэмона, высланных вперед. Они обнаружили рано вышедших в поле крестьян и поубивали их. Возможно, им было жаль невинных людей, но приказ есть приказ, и они не имели права подвергать риску успех всего предприятия.

Переводя взгляд с окрашенной кровью земли на заалевшие небеса, Мицухидэ привстал в стременах, поднял руку, сжимавшую кнут, и крикнул:

— Вперед! На храм Хонно! Уничтожить его! Разрушить! Мои враги — в храме Хонно! Вперед! Вперед! Всех, кто отстанет, я зарублю своею рукою!

Настал час битвы, и девять полков под девятью знаменами с изображением голубых колокольчиков перестроились в три колонны по три полка и по три знамени в каждой. Ворвавшись на Седьмую улицу, они сокрушали одни городские ворота за другими, мгновенно заполонив улицы мирно спящей столицы со всех сторон. Войско Акэти прорвалось сквозь ворота на Пятой, Четвертой и Третьей улицах и захватило Киото.

Еще не развеялся густой туман, но над горами уже вовсю полыхал рассвет, и, как обычно, ворота открывали для тех, кто хотел войти или выйти.

Никто не ждал стрелков и копьеносцев, ворвавшихся сюда, тесня и давя друг друга. В возникшей давке воины старались держаться поближе к своему полковому знамени.

— Не толкайтесь! Не кричите! Арьергард пусть пока останется за воротами.

Один из военачальников решил, что терпеть такую сумятицу далее невозможно. Выхватив засов из тяжелой двери, он одним ударом открыл ворота.

— Вперед! Вперед! — заорал он, ведя за собой свое воинство.

Согласно приказу войску следовало наступать молча, без боевых кличей, не поднимая над головами знамена и даже по возможности сдерживая ржание лошадей. Но, едва ворвавшись в столицу, войско Акэти пришло в полное неистовство.

— Вперед! На храм Хонно!

Сквозь невероятный шум было слышно, как одна за другой открываются двери домов. Но, выглянув наружу и увидев, что происходит, горожане в испуге запирали двери и прятались в глубине жилищ.

Среди множества отрядов, устремившихся на штурм храма Хонно, первыми оказались полки под предводительством Акэти Мицухару и Сайто Тосимицу.

— В этих узких переулках, да еще в тумане, нетрудно заблудиться. Если будете излишне спешить, то заблудитесь непременно. Медоносное дерево в роще храма Хонно — вот куда нам надо! Вроде бамбука, только гигантское! Его видать и в тумане. Вот оно! Вот оно! Медоносное дерево храма Хонно!

Бешено размахивая руками и отчаянно крича, Тосимицу мчался в бой, который казался ему самым главным сражением за всю его долгую жизнь воина и полководца.

Войско под предводительством Акэти Мицутады тоже рвалось в бой. Оно подобно дыму просочилось по переулкам, ведущим к Третьей улице, и, выйдя к храму Мёкаку возле дворца Нидзё, окружило его. Именно так было и задумано: пока главные силы атаковали храм Хонно с целью уничтожить Нобунагу, Мицутаде надлежало расправиться с его сыном Нобутадой.

Впрочем, отсюда было рукой подать до храма Хонно. В утренних сумерках воины двух корпусов Акэти не видели друг друга, но со стороны храма Хонно уже доносился невероятный шум. Трубили в раковину, били в гонги и барабаны. Не будет сильным преувеличением сказать, что эти звуки сотрясали небо и землю и что нечасто на этом свете можно услышать нечто подобное. В этот час в столице одни сходили с ума от страха, другие утешали сходящих с ума близких.

Истошные крики и вопли ужаса оглашали даже обычно тихие кварталы, в которых жила знать. Эти кварталы вплотную примыкали к императорскому дворцу. Казалось, от грохота небо над Киото ходит ходуном.

Впрочем, волнение и страх, охватившие горожан, быстро прошли. Как только знать и простые люди сообразили, что именно происходит в городе, в домах стало тихо, как будто все там вновь улеглись в постель и заснули мирным сном. Никто не высовывал носа на улицу.

Было все еще так темно, что воины не разбирали, кто перед ними, и по дороге к храму Мёкаку второй корпус столкнулся с собственными соратниками, пошедшими кружным путем, приняв их за врагов. И хотя военачальники строго-настрого запретили стрелять без особого на то приказа, началась беспорядочная стрельба, и, естественно, вслепую.

Запах оружейного пороха взбудоражил их еще сильнее. Даже бывалым воинам, попавшим в нынешнюю переделку, не удалось сохранить всегдашнего самообладания.

— Эй! Слышите раковину! Слышите гонг! Это наши штурмуют храм Хонно.

— Они вступили в сражение!

— Атака началась!

Воины даже не заметили, как ноги сами их понесли. Устремившись вперед, они по-прежнему не понимали, чьи голоса слышат. Пока им никто не оказывал сопротивления. Они взмокли от пота и даже не замечали холодного тумана, от которого покрывались гусиной кожей их лица и руки. Их обуревали сейчас чувства, которые можно было выразить только истошным криком.

И потому они стали скандировать боевые кличи намного раньше, чем увидели крытые черепицей стены храма Мёкаку. Неожиданно они услышали ответные кличи, мощные, частые удары гонга и барабанную дробь.

Мицухидэ возглавлял третий корпус. Определенного командного пункта у них не было: где в данный момент находился Мицухидэ, там и находился командный пункт.

На мгновение он задержался в квартале Хорикава. Его обступили члены клана, ему разложили походный стул, но он не присел даже на минуту. Все его существо было устремлено сейчас туда, откуда доносились голоса и боевые кличи, туда, где поднимался пороховой дым и клочьями клубился туман. Он смотрел в небеса — в ту сторону, где высился дворец Нидзё. Время от времени он жмурился — его слепили рассветные лучи, но пока еще не пожары.

Нобунага внезапно проснулся без какой бы то ни было причины. Отменно выспавшись, он пробудился самым естественным образом. Смолоду он привык подниматься на рассвете, как бы поздно ни лег накануне. Еще не полностью очнувшись ото сна и продолжая лежать, он ощутил нечто странное. На грани между сном и явью за какой-то короткий миг в его сознании с невероятной скоростью промчалась длинная череда мыслей.

Это были разрозненные воспоминания с юношеской поры до нынешней, отблески и отзвуки событий, планы на будущее. И все это молниеносно промелькнуло у него в мозгу.

Такое случалось с ним уже не впервые, но представляло собой скорей не привычку, а некую врожденную способность. Еще ребенком он отличался необузданной фантазией. Но превратности судьбы и в особенности те из них, что были связаны с обстоятельствами его рождения и воспитания, не позволяли ему предаваться грезам. Реальный мир, громоздя на его пути одну преграду на другую, сперва заставил, а потом и приохотил его преодолевать эти преграды.

Уже в юности, подвергаясь испытаниям и вновь и вновь доказывая свою способность выходить из них победителем, Нобунага остро осознал, что одних естественно возникающих на его пути препятствий ему мало. Высшим счастьем для него стал постоянный поиск новых трудностей, погружение в них и победа над ними. Его самоуверенность, не раз и не два нашедшая подтверждение во все новых успехах и постоянно взыскующая все более сложных испытаний, превратила его в незаурядного человека. А после возведения Адзути он просто исключил слово «невозможно» из своего обихода. Его представления о мире и о том, что он сам призван совершить в этом мире, отныне не ограничивались никакими рамками. Не в последнюю очередь это произошло потому, что, стремясь к достижению своих целей, он никогда не руководствовался соображениями общепринятого здравого смысла. Можно сказать, его главный способ действий заключался в том, чтобы делать невозможное сперва возможным, а потом и сбывшимся.