Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

всю жизнь почитать как живую богиню. Даже и с Сигватом нам теперь окажется справиться куда легче, потому что все словены станут нашу руку держать!

– Ты как будто даже рада!

– А чего мне бояться? Во второй раз рожать легче, да и теперь я не одна в глухом лесу. Со мной будет Сванхейд, а захочу – мне привезут по самой мудрой бабке из всех словенских городков! Как будто я королева!

– Все-таки лучше бы ты сначала вышла замуж!

– Но я не могу выйти замуж, пока остаюсь невестой Волхова. А когда костяная стрелка укажет на кого-нибудь другого… тогда увидим, что будет.

Бер только крутил головой, не загадывая так далеко. Да и Мальфрид тоже: сперва ей придется пройти через темные воды Нави, откуда Суденицы извлекают всякое дитя. Она твердила себе, что Сванхейд благополучно родила одиннадцать детей, а ее собственная мать – семерых (если их не стало больше с тех пор, как она рассталась с Предславой).

Понимая чувства Бера, Мальфрид скрывала от него, что и в самом деле рада своему положению. В первый раз она едва понимала, что с ней происходит и к чему приведет. А теперь была счастлива убедиться, что может плодоносить и дальше. Княгиня Эльга после первого ребенка целых двенадцать лет дожидалась второго, а у нее новое дитя получилось так легко! Одно, другое, третье – они будут выскакивать из нее, словно горошины из стручка. Мальфрид беззвучно смеялась, воображая себя спелым стручком, едва не лопающимся от круглых налитых горошин. Закрывала глаза и пыталась мысленно увидеть этого второго мальчика. Наверное, у него будут такие же голубые глаза и черные брови, как у Дедича…

Однако Бера тревожило и еще кое-что.

– А ты уверена… – однажды все же начал он.

– В чем? – Мальфрид положила руку на живот. – Как день ясен! Нет сомнений!

– Я не о том. Раз это был не Дедич, а сам Волх, как вы говорите…

– Так что?

– А у тебя точно не родится дракон?

Мальфрид лишь сморщила губы, чтобы не улыбнуться.

* * *

На Сигвата госпожа Сванхейд рассердилась не на шутку; обсуждая с посадником приглашение лужских старейшин, она настояла на том, чтобы они были ее гостями, а не Вестима. Прекрасно понимая, как уязвит племянника это приглашение и переговоры с его данниками, она не упустила случая отомстить за события вокруг Мальфрид. К тому же лужские старики знали ее гораздо лучше, чем Вестима: посадник появился тут несколько лет назад, а о госпоже Свандре из Холм-города лужане слышали еще с тех времен, как Олав одолел Синеуса, их прежнего господина.

Лужане прибыли в Хольмгард, когда до пира оставалось два дня. Пустившиеся в путь от низовий своей реки, они постепенно собирали соплеменников со всех ее пятнадцати волостей, чтобы вместе одолеть путь до Волхова. У Новых Дворов их встретил Вестим и, послав гонца госпоже Сванхейд, проводил через мост на правый берег, к Хольмгарду. Приехало с полсотни человек: каждый из старейшин захватил с собой кто брата, кто сына, кто пару челядинов для помощи в пути. Сванхейд разместила гостей в дружинных домах у себя на дворе, которые после отъезда в Смоленск Тородда остались почти пустыми.

Первый день лужане употребили на баню и отдых. На второй в гридницу, где они доедали утреннюю кашу, вошел Вестим.

Вслед за ним появилась госпожа Сванхейд и прошла к своему сиденью. Ее присутствие было важно: хоть лужане сто лет платили дань сперва тем варягам, из которых последним был Синеус, потом Ветурлиди, потом его сыну Фасти, а потом брату последнего Сигвату, они знали, что наиболее влиятельным и могущественным среди волховской руси является род из Хольмгарда. И то, что сейчас этот род возглавляет старая женщина, почти не умаляло его силы в глазах людей. Уже очень давно владыки Хольмгарда воплощали высшую власть в землях от Ильменя до Нево-озера, и сгорбленная фигура Сванхейд с ее пристальным взглядом выцветших голубых глаз вобрала в себя всю память о былой тысячеклинковой мощи. В синем платье с золочеными застежками, на высоком резном сиденье, на подушке, обшитой куницей, Сванхейд выглядела праматерью всех князей русских, былых и грядущих. Глядя на нее, каждый вспомнил ту старуху в лесной избушке, о которой был наслышан с детства, какими бы именами ее ни называли в разных племенах. Только эта старуха подпиралась не костями и черепами, а варяжскими мечами и греческим золотом.

С одной стороны от Сванхейд сидел Бер, с другой – Вестим, с его пушистой рыжеватой бородкой и в красной греческой шапочке, обшитой золотным тканцем. Оба были в цветных кафтанах с шелковой отделкой, с дорогими мечами-корлягами на ременной перевязи. Бер родился здесь же, да и Вестим недалеко – в низовьях Ловати, близ южного берега Ильмень-озера. Но, только увидев их двоих перед толпой лужских старейшин в белых насовах, каждый сразу понял бы: это люди другой породы. В жилах Вестима не нашлось бы ни капли норманнской крови, но по всем своим понятиям он был гораздо более свой для Бера, чем для сидевших перед ним лужан.

Появилась Мальфрид в голубом платье, прошла вдоль столов, разливая пиво по чашам и рогам и тем выказывая уважение хозяев к гостям. Вестим поднялся, чтобы приветствовать ее поцелуем; быстрый пристальный взгляд, украдкой скользнувший по ее стану, открыл ей, что и посадник не остался равнодушен к вести о грядущем «божьем дитяти». Лужане провожали Мальфрид оценивающими взглядами – редко увидишь так богато одетую девушку, – но, видимо, до них великая новость еще не дошла, и все их внимание было сосредоточено на Вестиме и Сванхейд.

– Поднимем, люди добрые, чашу на богов, на дедов и на доброе согласие наше! – начал Вестим, встав на ноги с большой серебряной чашей в руке.

Сейчас еще было не время пить из кругового ковша: это не жертва и не принесение обетов. Сванхейд наблюдала, как лужане пьют. Некоторые лица прояснились, на некоторых осталось настороженное выражение. Двое или трое даже понюхали пиво в своей чаше, прежде чем приложиться. Большинство лиц были довольно молоды: едва ли все это – старейшины своих волостей. Скорее, старшие сыновья и младшие братья, которых снарядили разузнать, чего хотят русы от лужан. И русам не очень-то доверяют, отметила Сванхейд про себя. Уж не дошли ли до них слухи о «кровавой страве», когда над свежей могилой Ингвара на поминальном пиру были перебиты с полсотни древлянских старейшин? Двенадцать лет миновало, слухи могли разойтись. Вот один мужик подтолкнул локтем соседа, который все еще нюхает, и