Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

жертва была принесена и господин вод смиловался. Что это правда, всякий видел своими глазами. Вскоре после Перунова дня оратаи начали жать озимую рожь, вскоре затем – сеять. Из хорошо промоченной земли со скрипом полезли грибы, поспела лесная малина, потом брусника. Собирать ягоды – девичье дело, и подруги из Словенска часто звали Мальфрид с собой в лес, но она редко покидала дом. Ей недомогалось, и по утрам она долго оставалась в постели, выходила иной раз лишь к полудню. Словенские знали, что невеста Волха участвовала в обряде изыскания милости Ящера; говорили, что священнодействие утомило ее, оттого и хворает. Многим хотелось ее повидать, но Сванхейд никого к ней не пускала. Старая госпожа твердила Беру, что грядущей осенью непременно заставит его жениться, а до тех пор сама вновь принялась за хозяйство и еще ухаживала за внучкой, как та прежде – за ней.

Косили овес, поспевший заодно с брусникой. Под кровлями изб краснели развешанные гроздья рябины. Журавли собирались на болотах уговор держать, каким путем в Ирий лететь. Однажды днем, когда Мальфрид все же вышла в лес с Бером и челядинками по грибы, она видела удивительное: над болотиной старый журавль учил молодого летать. Две птицы парили над прогалиной, делая в воздухе развороты, снижаясь почти до земли и вновь взмывая ввысь. Молодая следовала за старой, подражая ей. Мальфрид тихо ахала от восхищения: за всю свою жизнь она провела в лесу только две осени и такого ей наблюдать еще не приходилось.

Прошлой осенью она вовсе ничего не видела, кроме пеленок, которые надо было мыть, и дичи, которую надо было потрошить. Если Мальфрид думала о тех днях, ей вспоминались собственные руки – огрубевшие, то в крови, то в золе. Только что миновал год с рождения Колоска, но та Малуша, что жила в избушке медведя, уже казалась ей «одной девкой» из сказки.

Жатва в этих краях заканчивалась чуть ли не на месяц позже, чем в теплой земле Полянской. Но вот все снопы были увезены с полей, в Перыни назначили пир по случаю Дожинок. Все сразу снопы здесь не молотили, хранили урожай в скирдах, обмолачивая понемногу в продолжение зимы, но из обмолоченного было видно, что урожай вышел неплох: где сам-восемь, где сам-двенадцать, а где и сам-пятнадцать. Сванхейд делала запасы: за серебро, скот, хорошие железные изделия покупала рожь и пшеницу у тех хозяев, кто сеял на выжженных делянках и получал до сам-восьмидесяти. Только такие делянки и позволяли запасаться на будущие тощие годы и торговать излишками. Остальным, сеявшим на притеребах, хорошо бы до Карачуна хватило хлеба.

На обряды и угощения в честь Дожинок варяги, не имеющие в волости своих пахотных угодий, не ходили. Зато собрались все старейшины Поозёрья со своими большухами. Осенью не девы, но зрелые жены и самые многочадные матери приносили в дар на Волховой могиле венки из колосьев и величали последний «Велесов» сноп. Сам Волхов идол стоял, обвитый жгутом из колосьев, и до ночи в обчинах звучали голоса, пахло пирогами, блинами из новой муки, жареным мясом, слышалась гудьба гуслей, рожков, сопелок. Жатва – роды земли; те самые бабы, что принимали у земли-матушки ее хлебное дитя, теперь плясали в кругу, пели, ожидая скорых свадеб сыновей:

Он коня седлает, конь под ним играет, Ой ладу-ладу, конь под ним играет. На коня садится, конь под ним бодрится, Ой ладу-ладу, конь под ним бодрится. Плеточкой он машет, конь-то под ним пляшет, Ой ладу-ладу, конь-то под ним пляшет…

Через день после пира к Сванхейд прибежали с причала: приехал из Перыни Дедич и просит допустить его к хозяйкам. Сванхейд велела звать его и послала за Мальфрид. Та только еще встала и была бледна, но все же вышла в гридницу. Она догадывалась, зачем он пришел. С той ночи, проведенной в белом шатре, Мальфрид ни разу не видела Дедича. Да и сейчас ждала с волнением, не зная, как говорить с ним. По человеческому счету меж ними ничего не изменилось, они по-прежнему были друг от друга далеки, как всякая дева из варяжского городца и родовитый жрец из Перыни. Но имелась у нее новость, которую ему пришло время узнать…

Как обычно, Бер сам сошел на внутреннюю пристань и повел Дедича в хозяйский дом. Сванхейд занимала свое почетное сиденье, Мальфрид – кресло пониже возле нее, с рогом, окованным узорным серебром, на коленях. Ита держала кувшин. Когда Бер ввел Дедича, Мальфрид поднялась и протянула рог Ите, чтобы налила вареного меда.

– Будь цел в доме нашем, Дедомил Требогостич, да пошлют тебе боги здоровья и всякого блага! – Встретив его перед очагом, Мальфрид подала ему рог.

Дедич принял его, отпил и наклонился ее поцеловать. Оба они хранили достойную невозмутимость, но все же она ощутила, как губы его слегка дрогнули, легко прикасаясь к ее сомкнутым губам. Обоим казалось: все то, что случилось в воде Волхова, а потом в белом шатре, было вовсе не с ними. Такова суть истинного священнодействия: оно творится на земле и притом на грани иного мира, руками людей, но силой высших существ. Закончив дело, все расходятся: люди – в белый свет, нелюди – к себе. Очень глупо пытаться удержать в душе своей того гостя, что приходит, к счастью для смертных, лишь иногда.

Выпрямившись, Дедич взглянул на кремневую стрелку в серебре, висевшую у Мальфрид на шее. На нее он поглядывал и после того, как Сванхейд усадила его и стала расспрашивать: об урожае, о пире, о том, что говорят люди. Рассказала, что через десять дней сама дает осенний пир, как велось в Хольмгарде по старинному северному обычаю ежегодно, пригласила Дедича и других служителей Перыни. Предупредила, что пир будет особенно многолюдный, приедет много новых гостей. Держалась госпожа просто, по-дружески, всячески давая понять, что желает быть и с Перынью, и с родичами гостя в Словенске в самых лучших отношениях. Дедич отвечал ей охотно и учтиво, но Сванхейд видела по его глазам, что мысли его где-то не здесь. На Мальфрид он смотрел мало, но каким-то образом старая госпожа чувствовала: внимание его сосредоточено именно на ее правнучке. В его взгляде, устремленном на девушку, мелькала тревога – ее бледность, нездоровый вид не прошли мимо его внимания.

Мальфрид в беседе почти не участвовала, а лишь слегка улыбалась, поигрывая Перуновой стрелкой у себя на груди и тем вынуждая Дедича то и дело смотреть на оберег. Улыбка Мальфрид была искренней: ей нравилось видеть горделивый