Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

Он подставил голову, украшенную самыми прелестными белокурыми кудрями, какие только я видела за мою жизнь. Они были длинны, густы, вились и пленяли цветом своим. Жюно, обычно очень впечатлительный, не без чувства взял ножницы, и, когда увидел, что эта голова склонилась перед ним, чтобы он лишил ее лучшего украшения, рука его задрожала.

— Мой друг, — сказал он молодому человеку, — это жертва, как ты сказал сейчас; а я не хочу никакой жертвы, пусть волосы у тебя останутся.

— Нет, генерал, нет! Их надобно остричь. Я был бы один в роте… Я не буду причиной смуты, которую бы вызвало это. Генерал! Вы только начните стричь их!

Он снова наклонил голову перед Жюно.

— Подумай, — сказал ему муж мой, — может, ты хочешь выйти из гренадеров и возвратиться в свой корпус?

Солдат быстро выпрямился, и глаза его засверкали.

— Генерал! Разве вы хотите меня прогнать? Как непослушного? Я добрый малый, и генерал Дюпа скажет вам, что Ансельм Пеле исправный и честный солдат.

Не говоря больше ничего, Жюно подошел к молодому человеку и выкосил все белокурые волосы его, которые пучками падали вокруг.

— Откуда ты родом? — спросил Жюно, окончив свое дело.

— Из Бургундии, генерал.

— А, вот как!

— Я из Эторме, это близко от Бюсси-Леграна.

— Что же ты не сказал мне сразу, что мы земляки?

— Тогда это похоже было бы, будто я прошу милости у вас. А я хочу, чтобы награждались только мои заслуги.

Мы с Жюно переглянулись.

— Этот юноша далеко пойдет, — сказал мне после муж мой. — Такой характер способен к прекрасным и великим делам.

Услышав название деревни Эторме, я поняла, почему моя дочь знала этого солдата. Ее няня Фаншетта была из Эторме. Прогуливаясь с моею дочерью по аррасским укреплениям, Фаншетта приучила малютку часто садиться на одну пушку, которую она называла своею, и девочка полюбила это так, что ее надобно было водить туда каждый день. Эта новая фантазия не походила на прежнюю, когда она захотела завладеть баретом кардинала, но следствие фантазии было такое же: однажды она захотела непременно взять ее домой. Фаншетта всячески уверяла Жозефину, что пушку нельзя сдвинуть с места; но когда это дитя хотело чего-нибудь, то хотело сильно, и Фаншетта, обожая ребенка, почти готова была взять пушку с собой! В это время Ансельм Пеле проходил мимо. Все гренадеры знали генеральчика, и все любили ее. Не проходило ни одного смотра, ни одного учения и маневра, в поле или городе, чтобы я не была там с моею дочерью. Случалось, что мы даже участвовали в этих играх, новых для меня. Помню, как однажды генерал Дюпа командовал неприятельским корпусом против армии Жюно и взял в плен мою коляску, меня и маленького генеральчика. Потом нас отбили. О, это были счастливые дни, предвестники дней славы!

Возвращаясь к молодому солдату, скажу, что он утешил Жозефину, и она больше не говорила о пушке. Они подружились, и вот почему Жозефина так хорошо знала этого Ансельма.

Глава III. Маршал Даву

Как связываются друг с другом воспоминания! Сказанное в предыдущей главе напоминает мне слова Наполеона, которые кажутся сначала парадоксом, а между тем они очень верны.

Однажды он говорил, что храбрость не первое качество, необходимое для генерала. Сначала я не поняла истинного значения его слов; но он объяснил, и я совершенно постигла его.

— Почему, — говорил он, — солдат уважает своего командира? Потому что уверен в его призвании. Он доверчиво идет за ним через пустыни, горы и болота, не известные ему, но известные, в чем он уверен, его командиру. Храбрость и познания — вот что вполне образует военного человека. Но еще надобно, чтобы храбрость не была дерзостью и чтобы жизнь людей не подвергалась опасности из-за желания дать или получить сабельный удар. Иногда удивляются, как быстро жалуют эскадронного командира полковником, а потом сразу бригадным генералом. Это значит, что эскадронный командир, сделавшись полковником, не оправдал своего назначения; что, командуя полком, он вел его, правда, храбро, но, как сумасшедший, к дулу неприятельской пушки и возвращался из каждого дела с лишней раной и с потерей пятидесяти человек. И тогда его делают генералом.

Наполеон подробно развил свою мысль. Он назвал людей, и эти имена памятны мне, но я не хочу повторять, кого приводил он в пример. Еще он назвал имя генерала Келлермана (впоследствии герцога Вальми) и сказал, что тот соединяет познания с самою превосходною храбростью. Генерал Ланн был отмечен им как совершенный образец военного человека. Потом он назвал одного из первых людей в армии и прибавил улыбаясь:

— А этот человек, несмотря на свое удивительное искусство, не любит порохового дыма. Но мне что за дело! Покуда солдаты не узнали этого, для меня лучше, что он командует корпусом в армии, чем ищет любовных приключений. Главное, чтоб…

Тут Наполеон употребил слово, которое было бы в этой книге неуместно.

Впрочем, он говорил все это не мне лично, я просто услышала и запомнила то, что он рассказывал во время прогулки по аллее Мальмезонского парка, когда мы были с госпожой Бонапарт на мосту, ведущем в сад, или когда он проходил небольшую галерею подле гостиной, где часто собирались все. Известно, что Первый консул был не очень мил с женщинами, и, конечно, он не подсел бы к одной из нас рассказывать то, что описала я выше. Кажется, недоброжелательство начинает восставать против меня: перетолковывают мои слова, заставляют меня говорить, чего я не говорила, а из трех страниц составляют пятнадцать, поэтому надо подтвердить сказанное; иначе может случиться, что меня заставят утверждать, будто Первый консул объяснялся со мною насчет храбрости и мужества своих генералов.

Мы прожили в Аррасе уже несколько месяцев, когда однажды утром «Монитор» известил нас, что в Трибунате выдвинуто предложение: вверить правительство республики императору и объявить империю наследственною в семействе Первого консула. Предложение это сделал трибун Кюре. В речи его было много хорошего, и он подкреплял свое предложение сильными доводами.

— Время идет быстро, — сказал он в заключение. — Настал уже четвертый год века Бонапарта, и народ хочет иметь властителя, столь же знаменитого, как его судьба.

Сенат последовал примеру Трибуната и принял предложение. Здесь не место описывать все тогдашние происшествия. Энтузиазм всей Франции, единодушный отклик народа — это воспоминания вечные. Они записаны на меди, и зависть или низкая злоба никогда не сотрут их. Речь Камбасереса напечатана в «Мониторе», и я не стану повторять ее. Но есть фразы в ответе