Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

— Ты хочешь говорить о 18 брюмера, не правда ли?

Он не переставал улыбаться и часто нюхал табак.

— Да, генерал! — отвечал Жюно со смехом, видя веселость Первого консула.

— В самом деле, — сказал Наполеон, — в этот день Моро вел себя так же странно, как Бернадотт и некоторые другие. Бернадотт кричал изо всех сил, что он республиканец, что он не хочет изменить республике, что надобно спасти республику, что такой республиканец, как он, не может изменить отечеству! Но кто же думал в то время изменять, если не сам он и двое-трое других, прикрываясь республиканской тогой, под которой плащ тирана прятался гораздо лучше, чем под моим серым сюртуком. О, Франция увидела бы это, если б русские были разбиты при Нови. Но замолчим, оставим в покое мертвых. Что касается Моро, он в награду за свои поздние открытия потерял место, жил в Париже и, желая избавить отечество от постыдного и гнилого правительства, служил мне адъютантом 19 брюмера, правда, довольно неловко, потому что хотел быть героем праздника. Говорят, после он не мог простить мне того положения, в какое поставил сам себя. Я очень жалею об этом. И если правда, что в этом последнем покушении он мог подать руку изменнику и объединиться с ним больше против меня, нежели против отечества, я буду жалеть о нем, но не мстить ему.

— Но, генерал, оставьте этот вопрос собственному его ходу, пусть судьи делают свое дело. С учетом всего, что узнал я в эти несколько часов, думаю, что это важное дело следует судить со всею строгостью и неподкупностью закона. Неужели, генерал, вы хотите оправдать измену? Если он играет благом отечества и ставит на это вашу жизнь, этого нельзя терпеть!

— Несчастный! — вскричал Наполеон, сильно схватив Жюно за руку. — Разве ты хочешь, чтобы сказали, что я заставил умертвить его из зависти?[143]

Жюно онемел. Первый консул большими шагами ходил по комнате и был сильно взволнован. Но известно, что он умел быстро усмирять свои чувства, которые выказывал иногда больше, нежели хотел. Он приблизился к Жюно и начал говорить о дивизии, которая формировалась тогда в Аррасе. Жюно, ободренный его снисходительностью, просил у него для своих солдат многого и получил все, что хотел. Но он услышал также приказ возвратиться в Аррас, не медля ни минуты.

Когда Жюно, выходя, уже отворил дверь, Наполеон вернул его и спросил, каким образом узнал он об аресте и Моро. Жюно не торопился с ответом; Первый консул повторил свой вопрос, уже с некоторым нетерпением. Муж мой сообразил наконец, что письмо Дюрока говорило в его же пользу, и подал его Первому консулу. Наполеон перечитал письмо два раза и возвратил его с тихой улыбкой. Выражение совершенной доброты заменило вспышку раздражительности. Он выбранил Дюрока, но видно было, что этот гнев не страшен. В самом деле, такая нежная привязанность должна была только растрогать его, и, что бы ни говорил Бурьен, Наполеон чувствовал и ценил ту преданность, какую внушал своим друзьям.

Жюно зашел к Дюроку сказать, что показал письмо, поцеловал его и, даже не заехав повидаться с сестрой, которая жила тогда в нашем доме на Елисейских Полях, тотчас поскакал в Аррас, куда и приехал на следующую ночь, так что никто не заметил его отсутствия (кроме начальника его штаба, которому нельзя было не сказать об отъезде).

Друзья Жюно постоянно извещали его обо всем ходе дела Моро. Так мы узнали о взятии генерала Пишегрю под стражу через две недели после Моро, а потом об аресте Жоржа, которого, как известно, схватили на улице Турнон в наемном кабриолете. События шли одно за другим так быстро, что за ними едва можно было уследить. Вскоре узнали о трагическом исходе дела герцога Энгиенского. Я должна тут передать слова, сказанные в тот самый день, когда мы получили известие о нем в Аррасе. Жюно очень беспокоился обо всем, что происходило в то время, и поддерживал переписку с теми из своих друзей, кто по своему положению мог верно и скоро извещать его. Двадцать второго марта утром к нам в дом приехал доверенный человек Дюрока и привез депеши, которые Жюно с жадностью начал читать. Но он совсем не ожидал того, каким будет их содержание. Сначала он сильно встревожился, потом покраснел, побледнел и, наконец, поднеся руку ко лбу, вскричал: «Как я счастлив, что не занимаю больше должности парижского коменданта!»

Глава II. Шляпы и косы

Экспедиция в Англию, как называли высадку, к которой готовились по всему побережью Нормандии, в департаменте Па-де-Кале и в портах Голландии и Бельгии, производилась с волшебной быстротой: надобно было видеть ее, чтобы составить о ней представление. Аррасский лагерь, где находилась знаменитая дивизия гренадеров, числом двенадцать тысяч, под началом Жюно, предназначался для начала высадки. Я видела, как формировался этот великолепный корпус, о котором император сказал, что он «почти лучше его гвардии»[144]; я видела вблизи все заботы Жюно об этом удивительном войске; я видела посреди него императора, и воспоминания об этом времени должны найти место в моих Записках.

Гренадеры не были многочисленны — иногда руководитель отряда имел под своим началом лишь несколько человек корпуса. Я не буду терять времени и не употреблю во зло внимание моих читателей, описывая состав дивизии; скажу только, что, имея возможность узнавать от самих командиров лучших людей в их полках, Жюно требовал этих людей к себе, и таким образом знаменитый резерв аррасских гренадеров стал одним из прекраснейших отрядов во всей армии.

Первый консул отдал ему под начало четырех высших офицеров своей гвардии: генерала Макона, генерала Лапланш-Мортьера, генерала Дюпа и начальника штаба генерала Клемана. Генерал Макон был храбрый, благородный военный, человек прямой и честный, готовый всегда расплатиться двумя сабельными ударами за один. Генерал Дюпа был мужественный солдат. Он возглавил египетский поход, и в нем было гораздо больше храбрости, нежели деликатной вежливости. Генерал Лапланш-Мортьер, когда-то паж при дворе, был один из завоевателей провинциальных сердец — дурное армейское предание, которые выводит из терпения, не заставляя смеяться. Говорят, что он был храбр; но это не значило ничего. Храбрость казалась тогда обыкновенным делом, так что говорили о тех, у которых ее не было. Генерал Клеман — любезный, благовоспитанный, вежливый человек, республиканец, отличался искусством штабной интриги. Лимож — муж одной из самых милых моих подруг, и генерал Маньен — школьный товарищ Жюно и маршала Мармона, некогда мечтавший стать гусарским офицером,