Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

Все это также представили Первому консулу. Он нахмурился и некоторое время оставался в задумчивости. Эта возможность приезжать таким образом в Париж и тревожить его, Бонапарта, в самом его жилище показалась ему преступлением не только важным, но и чрезвычайно значительным для безопасности государственной. Я знаю, что решение, которое вырвали у него беспрестанными уговорами, опиралось всего больше на эти тревожные донесения.

Пишегрю был схвачен 28 февраля. Но дело о герцоге Энгиенском было уже задумано и почти начато, когда узнали, что таинственное лицо был Пишегрю, а не герцог, который никогда не приезжал в Париж, а проводил шесть дней своей отлучки на охоте или отдыхая там, где было ему приятнее. Но первое впечатление осталось неизгладимым, и хотя уже знали достоверно, что человек в плаще был генерал Пишегрю, однако возможность того, что и принц приезжал в Париж, тем не менее оставалась почти уверенностью.

Вот еще другой случай. Я слышала о нем от человека, которому говорил о нем сам Тюмери.

Вокруг Эттенгейма кружилось множество шпионов. Страсбургский префект Ши и генерал, возглавлявший этот департамент, использовали каждый свои силы, и полиция не знала покоя от их донесений. Один немецкий еврей, самый усердный из шпионов, прибежал однажды со словами: «В Эттенгейм приехал Тюмерье». Генерал, думая, что еврей на свой немецкий лад выговаривает имя Дюмурье, вообразил, что в Эттенгейм приехал генерал Дюмурье[142]. Можно представить себе, какое действие произвела на всех эта новость. Она только усилила решимость схватить герцога, который ездил в Париж и принимал генерала Дюмурье, приехавшего из Лондона!

Жюно нашел старых друзей Первого консула в сердечном волнении и беспокойстве и, конечно, разделил это со всею искренностью. Дюрок имел с ним продолжительный разговор, который открыл Жюно всю душу его и доказал, как любил этот честный, добрый молодой человек драгоценного для Жюно благодетеля. Но Дюрок был грустен, и Жюно разделил эту грусть, когда увидел Первого консула и от него самого услышал слова, уже сказанные им Дюроку.

— Ты дурно сделал, что оставил Аррас теперь, — сказал Бонапарт своему бывшему адъютанту. — Может статься, что этот арест, на который принудили меня согласиться, будет иметь последствия в армии, и потому каждый начальник должен быть на своем посту. Мой друг, ты отправишься назад сегодня же после обеда. Ты мне гораздо нужнее в Аррасе, чем в Париже. Ну, что тебе надобно?

Жюно глядел на Наполеона со слезами на глазах, и лицо его, от природы выразительное, отражало множество мыслей, которые теснились в его голове.

— Генерал, — наконец сказал он, — генералы Дюпа, Макон, Лапланш-Мортьер, мой начальник штаба Клеман — все эти люди с головой и преданы вам. Они и без меня прекрасно сделают то, что делал бы я в Аррасе. Позвольте мне занять прежнюю должность адъютанта вашего, генерал! Позвольте мне вместе со старыми военными братьями моими охранять вас! Пусть будет еще одно сердце, которое эти мерзавцы должны поразить прежде, нежели они приблизятся к вам.

Жюно был в волнении, а голос, идущий от сердца, всегда внятен. Сначала Наполеон не отвечал ничего; он подошел к другу, взял его руку, пожал ее, что случалось с ним чрезвычайно редко, и наконец сказал:

— Жюно, мы понимаем друг друга… Да, ты поймешь меня, когда я повторю, что теперь ты полезнее мне в Аррасе, нежели в Париже. Правда, меня окружает множество опасностей, но у меня есть и друзья, которые бодрствуют. Кроме того, — добавил он, улыбаясь, — врагов моих совсем не так много, как думают.

— О, я знаю это! — отвечал Жюно. — Но я желал бы только, чтобы и немногие враги ваши были строго наказаны. Я знаю… Генерал! Как можете вы думать с милосердием о людях, которые устраивают заговоры не только против вас, но и против своего отечества?!

Первый консул поглядел на Жюно с изумленным видом:

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, генерал, что вы, я знаю, решили ходатайствовать, чтобы правосудие было снисходительно к генералу Моро, но вы не можете действовать таким образом. Он виновен. Он виновен теперь так же, как был виновен в 1797 году, когда отправил Директории фургон с доказательствами виновности Пишегрю. Это тот же человек, изменник республики и своего старого друга. Фургон стоял у него несколько месяцев, говорил он в письме к Бартелеми. Так почему же не отправлял он этого фургона? Он писал: «В нем содержатся бумаги, ясные как день, однако я сомневаюсь, чтобы их можно было использовать в суде…» Генерал! Итальянскую армию обвиняли в том, что она не любит Моро, это правда. Но говорили, будто мы не любили его потому, что слава его соперничала с нашей, а это вздор! Такое обвинение заставляет только пожать плечами. Слава Моро могла окружать его своим сиянием, но наша была от этого не менее чиста и блестяща. Что касается меня, клянусь честью, никогда эта мысль не пробуждалась в душе моей: я так люблю республику, что, напротив, не мог не радоваться, видя еще одного мужественного и победоносного сына ее.

Первый консул слушал Жюно с полным вниманием и не прерывал его ни одним движением. Он ходил по своему кабинету, сложив руки за спиной, и довольно тихими шагами. Но когда Жюно произнес: «Я так люблю республику…», Наполеон остановился, поглядел на него пристально и как будто хотел спросить о чем-то; но что бы ни значило это движение, оно продолжалось секунду. Он опять начал ходить и потом сказал тихо:

— Ты слишком строг к Моро: это человек совершенно без дарований во всем, кроме командования армией, вот и все.

— Что в нем нет дарований, генерал, это неоспоримо; но его поведение как гражданина, не говорю уже как человека государственного, таково, что истинный патриот и прямодушный солдат не может одобрить его. Моро, узнав о событиях 18 фрюктидора, издал для своих войск прокламацию, где сказал: «Генерал Пишегрю изменил народу!» Но Пишегрю был его друг; Моро служил под его началом и ему обязан своим первым чином, покровительством, всем. Во всей Франции нет гражданина, который не чувствовал бы в глубине сердца, что генерал Моро был обязан по дружбе и признательности скрывать доказательства виновности Пишегрю. Мое мнение о Моро утвердилось еще с того времени, а после он своими поступками в некоторых обстоятельствах только подтвердил его.

Тут Жюно покраснел больше обыкновенного. Не скрытный по природе, он всегда увлекался в словах и честно желал бы возвратить их. Наполеон подошел к нему и, с улыбкой