Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

друг друга, ожидая нового, самого главного купальского действа.

– Возле реки, возле реки,

На крутом берегу, на крутом берегу

Стоял же тут, стоял же тут

Да зеленый луг, да зеленый луг… —

запели три идущие за Мальфрид подруги, а за ними стали подхватывать женские голоса в толпе.

– Стоял же тут, стоял же тут

Нов широкий двор, нов широкий двор…

На причале остановились возле приготовленной лодки. Лодка была большая, на шесть весел, но сидели в ней лишь четверо отроков – по двое с каждой стороны, с цветочными жгутами на груди и на поясах. Такие же жгуты были привязаны вдоль бортов, придавая лодке необычный и праздничный вид. На носу висел длинный рушник со свадебной вышивкой, доставая концами до воды. Как водится – дорога деве в иную жизнь.

Три подруги подошли к Мальфрид и встали вокруг нее. Другие девушки, стоя поодаль, продолжали петь: про девицу-раскрасавицу, про подружек, которые пришли ее провожать.

– Свет ты наша, свет ты наша,

Наша сестрица да подруженька!

Знать, нам с тобой, знать, нам с тобой

Не гуливати, не гуливати…

Отдышавшись, Дедич взялся за гусли и стал подыгрывать песне. Мальфрид старалась ни о чем не думать, а только вслушиваться и позволить золотым струнам, как тогда на вершине Волховой могилы, вести ее за собой. Людоша и Нежанка принялись снимать с нее нарядный убор: венки, потом красный пояс, ожерелье, поневу и даже черевьи. Теперь Мальфрид стояла на причале лишь в широкой свадебной рубахе, подпоясанной белым тонким пояском, с золотым кольцом Волха на пальце. На голову ей вновь возложили венок, в руки дали каравай.

Чем глубже Мальфрид погружалась душой в обряд, тем сильнее все это казалось сном. Ох и дивная же у нее вышла свадьба! Выходи она замуж как положено – за Святослава или хоть за Гремяшу из Выбут, – под эти же песни ее раздевали бы в клети у ложа из сорока снопов. Пели бы о реке, через которую девица плыла и была выведена на крутой бережок добрым молодцем, и невеста трепетала бы от волнения, зная, что совсем иные воды к утру вынесут ее на берег новой жизни. У Мальфрид все было иначе: свадебный убор с нее снимают на глазах у всего племени, и ей одной на самом деле, телом, предстоит пересечь реку быструю – сделать то, что все невесты рода Словенова делают лишь духом…

Под пение Дедич взял ее за руку и повел в лодку. Каравай она свободной рукой прижимала к груди и как никогда остро ощущала, что идет за самой неумолимой судьбой.

Проводив девушку на нос лодки, Дедич ушел на корму, сел там и положил гусли на колени.

– Как у Волха-то хоромы хороши…

Отроки взялись за весла, и украшенная лодка двинулась прочь от причала, к середине реки. На берегу уже все молчали, ловя летящие над водой звуки гуслей.

Мальфрид стояла спиной к Перыни и не видела, как удаляется земля, как ширится полоса воды. Лишь косилась на расходящиеся от носа лодки длинные волны – словно нити судьбы с Макошиного веретена. И как не поймать, не сдержать этих волн, так не миновать и ей того, что назначено. Песня позади нее восхваляла молодца Волха, его богатый двор, столбы точеные, вереи золоченые, столы дубовые, скатерки шелковые. Искусный певец легко увлекал за собой мысль, и уже ее тянуло туда, вслед за этим голосом: низким, сильным и соблазнительно ласкающим слух.

Лодка шла прямо через реку, держа к далекому противоположному берегу. Все мужчины в ней сидели, и зрителям от Перыни хорошо была видна стоявшая на носу девушка в белой сорочке, с венком на голове.

Дедич пел, и вот Мальфрид услышала свое имя:

– Дорогая моя гостьюшка,

Малфредь, красная девица,

Я возьму тебя за руки белые,

за перстеньки золоченые,

Поведу в избу богатую,

Посажу за стол дубовый,

За скатерть шитую, бранную…

В груди разливалось блаженство: Мальфрид чувствовала себя горячо любимой кем-то прекрасным, как темное солнце, богатым, как весь подземный мир, и в теле в ответ рождалось любовное томление. Она почти не видела земного мира, на который смотрела, перед мысленным ее взором мелькали неясные образы красоты, роскоши и страсти. Сам Волхов играл для нее на сильных своих струях, голосом Дедича пел сам властелин северных рек. Этот голос лился, как та вода, которая ей снилась, – темная, глубокая, исполненная мощи…

– Она ходила, расхаживала,

По своим ли светлым мостикам,

Да по сенюшкам тесовеньким,

По своим ли светлым светлицам.

Как из светлицы во спальницу зашла,

Да ко лежанкочке тесовой подошла,

Да ко перины ко пуховенькой,

Да к соболину одеялышку…

Мальфрид не сводила глаз с далекого противоположного берега, и казалось: там и есть тот туманный край, где ждет ее богатый жених. Она почти приняла то, что ей не суждено больше никогда не ступить на знакомую землю. Волх-молодец ждет ее, и у самых ее ног лежит белый рушник – дорога в сероватые волны…

Безотчетно Мальфрид взялась за конец своего пояса, подаренного Зарей-Заряницей. Подумала о Колоске. И вдруг почти успокоилась. Оставшийся дома младенец-сын показался крепкой связью, которая, несомненно, вернет ее на берег. Она ведь не то что любая девка, в ком до замужества таится сама Марена, неспособная противиться влекущей ее вниз темной силе. Она – мать, подтвердившая свою прочную связь с жизнью, у нее есть сын. Разве может она уйти к Ящеру, когда дома ее ждет дитя двух богов, солнца красного и леса темного?

Чуть опомнившись, Мальфрид широко раскрыла глаза, будто пытаясь проснуться. Оглянулась на Дедича. Тот уже не пел, но продолжал играть. Встретив ее взгляд, вдруг подмигнул, будто говоря: не робей! И Мальфрид совсем очнулась. Как же крепко он ее заворожил! Она ведь почти готова была безропотно пойти на дно!

Дедич кивнул ей и еще раз подмигнул – так явственно, что в этот раз не было сомнений. С намеком двинул бровями и снова запел:

– Ходит заинька, ходит серенький,

Зайка в сторону скочил,

Чего надобно купил,

На другу перескочил —

Там река глубока,

Речка тиновая,

Друга – рябиновая,

Ты, рябинушка густа,

Бери девушку