Три мужа и ротвейлер - Наталья Александрова

— Он там!

Олег заглянул в подвал и удивился.

— Там никого нет.

— Наверное, он отполз подальше, — неуверенно предположила я.

— Но ты же говорила, что он был мертв!

— Ну, может быть, он собрал последние силы, — продолжала я валять дурочку.

На самом деле я прекрасно поняла, что преступники уже побывали здесь и увезли своего сообщника, живого или мертвого. Об этом говорила выломанная ставня — попробуй-ка, вытащить такого плотного типчика через подвальное окно! Будем надеяться, что они уже убрались подальше.

Но настырный Олег все же полез вниз.

Есть в нем такое: обязательно нужно доводить до конца любое начатое дело, даже если это глупо. Очевидно, это тоже повлияло на мое решение с ним развестись.

— Видимо, у твоего грабителя хватило сил на то, чтобы отползти очень далеко. Тут нет ни его, ни пистолета. Не расстраивайся, — утешил меня Олег, вылезая, — по крайней мере, Гораций не будет чувствовать себя убийцей.

Еле-еле уговорила я Олега уйти домой, а сама закрылась на все замки и открыла записи Валентина Сергеевича.

"Не знаю, кто прочтет мои записки. Я еще не нашел человека, которому мог бы полностью доверять и который в то же время был бы достаточно сильным, чтобы не бояться тех, с кем столкнула меня судьба на старости лет.

Пока же я спрячу в надежное место препарат, созданный в результате нескольких лет напряженного труда, и эти записки, где я вкратце объясняю причины некоторых своих поступков, которые стороннему наблюдателю могли показаться странными и даже морально небезупречными…

Многие годы я возглавлял крупный научно-исследовательский институт, занимавшейся некоторыми вопросами биохимии.

Чисто административная работа никогда не была для меня главной, на первом месте всегда стояла научная деятельность — те работы, которые я проводил с небольшой группой преданных учеников в моей собственной лаборатории. Я знал, конечно, о существовании в моем институте спецотдела — подобные отделы были раньше в каждом НИИ, это было в порядке вещей, но я никогда не сталкивался вплотную с сотрудниками этого отдела: у меня своя работа, у них — своя, мы существовали как бы в разных измерениях.

Так было до тех пор, пока начальник отдела, некто Г. (он, естественно, не имел никакого отношения к биохимии, и вообще ни к какой науке, а служил в известном ведомстве и, как я узнал позже, дослужился там до весьма высоких чинов), — пока начальник отдела не пришел ко мне в лабораторию собственной персоной. Он заявил, что проводимые в лаборатории работы с сегодняшнего дня засекречиваются. Он сам лично будет их курировать и следить за строжайшим соблюдением секретности. Он еще много говорил о государственной тайне, о гражданском долге и о подписке о неразглашении. У меня его лекция не вызвала никаких чувств, кроме возмущения: мне, директору института, ученому,. достаточно известному и в России, и за рубежом, будет диктовать условия работы какой-то жандарм, человек, не имеющий даже приличного образования… Второе, что расстроило меня еще сильнее, — это вопрос: кто из моих учеников и сотрудников поставил Г, в известность о полученных нами необычных результатах? Я обводил их глазами, вглядывался в их лица — каждого я знал многие годы, некоторых — еще студентами. Каждому я доверял, и вот теперь… Теперь я утратил веру в их порядочность и научную этику. Самое страшное, что сделал подлость кто-то один, а подозревать приходилось всех.

Позже я поехал к академическому руководству, пытался объяснить, что вмешательство полуграмотных специалистов" в научную работу недопустимо, но все, к кому я обращался, отводили глаза и говорили, что интересы государства требуют строжайшего соблюдения режима секретности. И ничего поделать с этим нельзя.

Я смирился с присутствием специалистов", смирился с постоянными проверками и чуть ли не с обысками, смирился даже с тем, что кто-то из моих учеников — тайный осведомитель… Я продолжал работать, а работа для меня всегда была важнее всего.

Мне следует объяснить, какие именно результаты, полученные в лаборатории, вызвали повышенный интерес тайного ведомства. Дело в том, что мы занимались разработкой препарата, который должен был способствовать нормальному развитию мозга и центральной нервной системы у детей со значительными мозговыми патологиями, вызванными наследственными факторами или тяжелыми родовыми травмами.

Мы достигли уже заметного прогресса, когда обнаружили, что подопытные животные начинают проявлять весьма необычные качества.

Крыса, которая была помещена в клетку рядом с кормушкой, сумела непонятным образом переместить корм в свою клетку, которую она не покидала. Обезьяна уверенно выбирала коробку с фруктами — не в процессе обучения, а сразу же, как только оказывалась в комнате для экспериментов. Мыши находили выход из лабиринта в нереально короткое время.

Проследив за лабораторной крысой, мы увидели, как она внимательно уставилась на недоступный ей корм, и он внезапно начал медленно двигаться по направлению к ее клетке… Налицо был явный факт телекинеза.

В случае с обезьяной мы поставили несложный эксперимент: если в комнате находился лаборант, который знал, в какой именно коробке лежат фрукты, — обезьяна тут же находила нужную коробку, если же экспериментатор сам не знал, какая коробка с сюрпризом", — то и обезьяна не могла сразу ее найти. Таким образом, можно было предположить, что имеет место телепатия…

Эти необычные свойства сохранялись у подопытных животных в течение двух часов после приема нашего препарата. Именно эти результаты так заинтересовали небезызвестное ведомство.

Меня же никогда не интересовала психология, я разрабатывал лекарство, которое могло бы помочь больным детям, и его побочные действия интересовали меня постольку, поскольку они могли причинить вред потенциальному пациенту. Более того, я относился к странным результатам экспериментов с известной долей недоверия, вполне естественным для серьезного ученого. Однако десятки достаточно аккуратно поставленных опытов убедили меня в том, что странный косвенный эффект имеет место, и хотя результаты лежали за пределами моих научных интересов, они так серьезно меняли все представления современной науки о мозге, что я не мог от них запросто отмахнуться.

Однако моего куратора" результаты опытов интересовали отнюдь не в научном плане, а только с точки зрения их возможного применения в работе его тайного ведомства — для использования в разведке, шпионаже и тому подобном. Поэтому он категорически запретил какие бы то ни было публикации наших результатов и обсуждение их с коллегами по биохимической науке.

Ослепленный возможностью продолжения интереснейших исследований, я на какое-то время закрыл на все глаза и продолжал работать над препаратом.

Через некоторое время Г, привел в лабораторию группу добровольцев, на которых он хотел испробовать действие препарата. Я пытался убедить его, что В-17 (так мы называли основной на тот момент вариант препарата) еще не проверен достаточно полно, что от него могут появиться нежелательные клинические последствия, однако Г, не хотел и слушать моих аргументов — для него главным было то, что только на людях он мог достоверно и точно проверить возможность чтения и передачи мыслей на расстоянии, это особенно интересовало его в нашей работе. Надо признаться, что и сам я был настолько заинтересован в наших экспериментах, что легко дал себя уговорить. Единственным оправданием мне служит то, что Г., если бы я не согласился, воспользовался бы своей властью и возможностями своей организации, чтобы проводить опыты, несмотря на мой отказ в них участвовать.

Опыты на людях дали ошеломляющие результаты. Если в случае с животными мы могли сомневаться в факте телепатии, а явление телекинеза наблюдалось только у крыс, то эксперименты на людях — классические серии на картах Зеннера — неопровержимо доказали, что препарат В-17 в течение некоторого времени после приема дает совершенно отчетливое проявление эффекта телепатии, причем проявлялась способность как к восприятию информации, так и к передаче ее на расстояние. Эффект наблюдался на расстоянии нескольких метров и не исчезал при установке различных экранов. В процессе эксперимента выявились добровольцы с большей или меньшей способностью к телепатии, некоторые показывали просто фантастические результаты, но хотя бы в слабой степени эффект препарата В-17 проявлялся у всех участников эксперимента. По ходу нашей работы мой куратор проявлял все большую нетерпимость, вмешиваясь в ход научной деятельности. Еще больше проблем возникало у меня с одной из его сотрудниц, некоей А. Р. Эта женщина неоднократно заставалась мною и моими сотрудниками за попытками обыскивать в наше отсутствие лабораторные шкафы, она вскрывала столы сотрудников, переснимала записи. Я пытался апеллировать к академическому руководству, но мне всякий раз со вздохом отвечали, что интересы безопасности государства превыше всего, и ничего, к сожалению, поделать нельзя — поэтому идите, Валентин Сергеевич, и спокойно работайте.