Том 10. Пьесы, написанные совместно - Александр Островский

Липочка. Все же лучше моей, разнообразие есть. Неделю работают доупаду, что-нибудь выработают, а праздник отдыхают, — а я постоянно отдыхаю. Как-то неловко смотреть на себя: такая я большая, сильная, а только и делаю, что хожу по комнатам. Люди желают, просят здоровья и сил, а мне они в тягость, для меня они лишние; ну, что я за человек? Окаменеть бы как-нибудь! Нет ли такого лекарства?

Нивин. Хоть в аптеке такой микстуры нет, да вы не беспокойтесь, ее и не нужно, — сама жизнь все это сделает. Вот эта скука-то, «изо дня в день-то одно и то же без цели и радости», помаленьку так оболванит человека, что уж никакие громы не разбудят, никакие гласы не воззовут.

Липочка. «Помаленьку!» А каково ждать-то?

Нивин. Потерпите, и в скуке могут быть вариации.

Липочка. Какие?

Нивин. Можно скучать на разные манеры, в разной обстановке: можно скучать в одиночку, а найдется еще скучающий человек — придется скучать сам-друг.

Липочка. Вы говорите загадками.

Нивин (взглянув на часы). В другой раз, как-нибудь на досуге, поясней скажу.

Входит Сандырева.

Липочка, Нивин и Сандырева.

Сандырева. Василий Сергеевич! Сколько лет, сколько зим!

Нивин раскланивается.

Забыли, совсем забыли нас, Василий Сергеевич.

Нивин. Дома хочется сидеть, Ольга Николаевна.

Сандырева. Мы беспокоим вас своими немочами, а вы, кажется, сами не так здоровы? Как вы похудели!

Нивин. Да-с, я не совсем-таки…

Сандырева. Вы много занимаетесь; я слышала, вы пишете диссертацию.

Нивин. Хм… Через какое это агентство вы такие сведения получаете?

Сандырева. Слышали, Василий Сергеевич, слухом земля полнится; мы от души порадовались.

Нивин. Да-с, пишу, да и казнюсь. Я люблю медицину, верю в великую будущность этой науки; но, вместе с тем, сознаю, что я-то — уже отставной, мертвый ее член! Не мне, уездному врачу, двигать науку; мне остается неуклонно посещать по утрам купчиху Соловую по случаю ее «вдаров в голову и рези во чреве», а по вечерам — постоянно одержимого белой горячкой ротмистра Кадыкова. (Встает.) Я из числа тех людей, которые, после более или менее продолжительной борьбы, отдаются течению, и в эту минуту я, вместе со всеми обывателями, плыву туда, куда влечет нас наш жалкий жребий.

Сандырева. Как вы критикуете нашу провинцию!

Нивин. Помилуйте, я себя не отделяю от провинции; я сам — провинция!.. Чем же больна ваша дочь?

Сандырева (Липочке). Липочка, говори!

Липочка. Я не знаю, мама.

Сандырева (вспыхнув). Ах, мой друг! Целую ночь не спала, Василий Сергеевич, головная боль и под ложечкой…

Нивин. Может быть, дурно пищеварение? Это пройдет.

Сандырева. И бред, Василий Сергеевич, мучительный бред прошлую ночь был… уж так бредила… Вообще она у меня последнее время — бог ее знает что! (Вздох.) И скрывает от меня: дни ходит, как тень: ни дела, ни места ей… ночи не спит, бредит просто наяву… Мое сердце болит, глядя, Василий Сергеевич! И как часто в бреду она называет вас; уж что ей представляется!

Липочка (смеется). Мама, ну что ты выдумаешь.

Сандырева. Ты очень еще глупа, мой ангел! Ты не знаешь, что часто так начинаются очень серьезные и даже неизлечимые болезни!

Нивин. Так вы хотите лечить ее?

Сандырева. Ах, как же! Непременно, непременно.

Нивин. Ну, если непременно, так мы постараемся обойтись без аптеки — зачем даром деньги платить! Нет ли у вас какого-нибудь снадобья: бузины, смородинного листа, магнезии?

Сандырева. Как не быть, Василий Сергеевич! Все это есть.

Нивин. Так дайте что-нибудь.

Сандырева. Чего же?

Нивин. Это решительно все равно, только немного: как рукой снимет. (Откланивается.) До свиданья!

Сандырева. Куда же вы, Василий Сергеевич? Не хотите и посидеть с нами? Кофейку не прикажете ли? Уделите нам еще четверть часика!

Нивин. Нет-с, мне в больницу нужно. Честь имею кланяться!

Сандырева (провожая его, дочери). Злодейка ты для своей матери. (Уходит.)

Липочка. Вот еще положение-то! Представлять собой негодный товар, который с рук нейдет и который насильно навязывают покупщику. Эка жизнь! Ах, да пусть что хотят, то и делают со мной! (Закрывает лицо рукой.)

За сценой слышен свежий голос: «Когда я был аркадским принцем, когда я был аркадским принцем! Тра-ла, тра-ла…»

Входит Настя.

Липочка и Настя.

Настя. Тра-ла-ла-ла-ла-ла… Покойной ночи, сестрица, что во сне видишь? Нивина, что ли? (Смотрит в окно.) Господи! Да когда же меня, несчастную, кто-нибудь подцепит? Вот бы ухватилась! Хоть бы уж плохонького какого!.. Ну, вот идет мимо Сопелкин, Каптелкин, как его? бухгалтер управы… Ну, отчего бы ему не влюбиться и не жениться на мне?.. Голубчик, влюбись и женись!.. (Подходит к сестре.) Сестрица, послушай, уступи мне Нивина! Я бы живо его скрутила; а ведь ты упустишь — где тебе!

Липочка. Оставь меня в покое… Вешайся на шею кому хочешь.

Входит Сандырева.

Липочка, Настя и Сандырева.

Сандырева. Нет, Настя, Нивин, видно, сорвался у нас.

Настя. А может быть, не совсем еще… погоди, не печалься! Не она, так я, мама, ловить буду его.

Сандырева. Ох, я и вздумать не могу без ужаса, что ты покинешь меня. Ты ведь у меня одна: и помощница, и друг! Нет, Настя, погоди, ты еще молода. А теперь у нас с тобой дело есть.

Липочка встает и идет к двери.

Настя. Сестрица! Не почивать ли?

Липочка (лениво и зевая). Может быть… Лучше спать, чем пустяки болтать. (Уходит.)

Сандырева. Ну, с богом. Что в ней проку-то! А ты вот мне с генералом-то что-нибудь придумай, как бы замазать да затуманить наши дела-то. Остановится ли у нас, не остановится ль, а уж обедать-то во всяком случае будет — вот тут-то ему десерт и нужен. Он ведь великий лакомка… понимаешь?

Настя. Еще бы!

Сандырева. Глазки, улыбочки… Ваше превосходительство! Ну, то да се…

Настя. Три года назад он приезжал; я, мама, тогда такой маленький прыщик была, а и то он поглаживал. А теперь мы смастерим кой-что… И как интересно его превосходительству глазки строить! Да он и остановится у нас, где ему остановиться… на постоялом дворе, что ли?

Сандырева. А вот увидим… Пронеси, господи, грозу!

Настя. А я, мама, умею глазки делать, уж выучилась. Вот так если? (Принимает кокетливое положение, с вызывающей улыбкой.)

Сандырева. Ах, прелесть! И умница, и хорошенькая ты у меня. (Целует ее.) Нет, дешево я тебя не отдам… А в канцелярии-то у нас чорт ногу сломит! Почтальоны все пьяны, сортировщик совсем не явился. Помоги уж ты мне, а то я, кажется, умру, не дождавшись и генерала.

Настя. Не бойся, пойдем — все рассортируем!

Слышен за сценой быстро приближающийся колокольчик.

Сандырева (всплеснув руками). Батюшки светы!

Настя. Это он, мама!

Убегает направо; входит Михаленко.

Сандырева, Михаленко и Сандырев.

Михаленко. Их превосходительство! Сам генерал-с! (Исчезает.)

Сандырева бежит налево и в дверях сталкивается с мужем.

Сандырева (с ужасом). В халате! Вылезьте из халата-то, вылезьте! Да бросьте ваш проклятый чубук! О, несчастный! Несчастный! (Уходит.)

Сандырев остается окаменев.

Действие второе

ЛИЦА:

Сандырев.

Сандырева.

Липочка.

Настя.

Шургин, гражданский генерал, губернский начальник в том ведомстве, в котором служит Сандырев, лет под 50, средней важности, в золотых очках.

Петр Степанович Иванов, чиновник при Шургине, чистенький, приглаженный молодой человек, в разговоре постоянно конфузливо улыбается и не знает, куда деть глаза.

Городской голова, корявая личность, неопределенных лет, силится поднять голову повыше, руки опущены, немного растопырены, в мундире.

Михаленко

Декорация первого действия.

Сандырева, парадно одетая, потом Липочка.