Без покаяния. Книга вторая - Эстер Росмэн

Бритт всматривалась в Моник, пытаясь осмыслить подоплеку сказанного ею. А та, видя ее напряженность, опять рассмеялась.

— По этим счетам, дорогуша, придется платить ему, Элиоту. Я ненавижу его до кишок, ну а вы для меня слишком мало значите, чтобы я из-за вас волновалась. — Она с улыбкой оглядела ее. — С чего это, кстати, вы вообще решили заняться своим пасынком? Мужик хочет трахаться? Прекрасно! Так я сама еще в силах дать ему.

Бритт покачнулась и оперлась о раковину.

— Все это кончено, Моник, повторяю. Я виновата в том, что сделала. И поскольку вас это не задевает и не причиняет вам боли, неужели вы не можете просто забыть?

— Утрите ваши слезки, милейшая. Если бы я хотела сообщить вашему муженьку пикантную новость, я бы это уже сделала. Но хочу дать вам маленький совет. Когда вы будете еще с кем-нибудь трахаться, задергивайте шторы на окнах. Запомните, когда человек падает, другие только лягают и пинают его. Женщин это касается в первую очередь. Если Элиот захочет довести дело до скандала, вы пострадаете гораздо больше, чем он. Вас просто смешают с грязью.

Моник, видно, достаточно насладилась своим триумфом. Звонко стуча по кафелю каблучками, она направилась было к двери, но вдруг остановилась и обернулась:

— Кстати, вот тут вас рвало… Это не утренние тошноты, нет? — Она улыбнулась. — А то знаете, когда я носила Дженифер, так они меня тоже здорово донимали: блевала, как говорится, без устали.

— Нет, что вы! Конечно нет! — пробормотала Бритт, в то время как на лицо ее наползало выражение ужаса.

Моник пожала плечами.

— Эти вещи, как ни странно, порой с нами, бабами, случаются, особенно если трахаться с мужиком, — сказала она, засмеялась и вышла.

У Бритт буквально перехватило дыхание. С чего эта женщина взяла, что она беременна? Действительно, в последние дни она чувствует себя неважно, но из этого еще не следует… Или следует?..

Умывшись и собравшись немного с мыслями, Бритт попыталась рационально прикинуть что к чему. Последнее время она была поглощена мучительными переживаниями духовного, если так можно сказать, порядка. Жизнь собственного тела едва ли занимала много места в ее сознании. Месячные вот-вот должны прийти. Да нет, не может быть, что она забеременела. Господи, Боже, сделай так, чтобы этого не было!

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

28 ноября 1988 года

В сумерках на фоне серого вашингтонского неба купол Капитолия казался тусклым. Холодный ветер раскачивал за окнами голые ветви деревьев, гоня по улице последние осенние листья. Энтони слегка поежился, будто уличный холод проник в его офис.

Еще только начало пятого, а машины и автобусы уже зажгли фары. Три месяца назад в это же время дня туристы в шортах и пестрых рубашках толпились на мраморных ступенях, фотографируя друг друга на фоне белых колонн. Теперь повсюду зимнее безлюдье, дни стали короче, яркие краски бесследно исчезли, и сам воздух, казалось, навевал грусть и сожаления о чем-то ушедшем. Вопрос абортов занимал множество человеческих умов. Повсюду только и разговоров, что о процессе «Руссо против Клосона».

Энтони много думал об этом деле. Он, собственно, уже решил посвятить большую часть декабрьско-январских каникул изучению документов и подготовке к выступлению. Определенного решения он пока не принял, но прочитанные им заявления, петиции и прочие бумаги сфокусировали его внимание на сути вопроса. Официальное отношение к абортам с тех пор, как были приняты решения по процессу «Рой против Вейда», было довольно определенным. Но в процессе «Руссо против Клосона» сторонники запрета настаивали на том, чтобы правосудие пересмотрело свое отношение к этому делу, основываясь на фундаментальном праве неприкосновенности личности. Но на том же праве основывала свои аргументы и противная сторона. И в этом Энтони находил неразрешимый парадокс.

За время своего судейства он не раз сталкивался с достаточно сложными вопросами. Некоторые из них трогали его до глубины души. Но не было еще ни одного столь трудного вопроса, как этот, об абортах. Тут явно усматривалось почти неразрешимое противоречие, сталкивались между собой две фундаментальные человеческие ценности — свобода и жизнь. А для него эта проблема включает в себя такое понятие, как религиозное убеждение, и даже некоторые аспекты его личной жизни, его интимных отношений с женой.

Бритт несколько раз заговаривала с ним на эту тему. Она высказывала свою точку зрения весьма убедительно как с профессиональной, так и с чисто человеческой точки зрения. Ее мнение, как и мнение авторов петиций и манифестов, он обязательно учтет. Но тяжесть окончательного решения лежит на нем…

Энтони отвернулся от окна и посмотрел на телефон. Бритт до сих пор не звонила, и он все еще не знал результатов ее похода к врачу, не знал, как она себя чувствует. Не желая отрывать его от работы, она категорически отказалась от того, чтобы он проводил ее.

— Я прекрасно обойдусь без тебя, — сказала она утром перед тем, как ему идти в суд. — Мы обсудим все это вечером, когда ты придешь домой. А сейчас ни о чем не беспокойся.

Но как он мог не беспокоиться? Тем более, что во всем этом и вообще было нечто тревожное. Бритт уже которую неделю сама не своя. Сначала он относил ее недомогание на счет нервов, но нервы нервами, а она и сама в конце концов призналась, что не совсем здорова. Когда в понедельник они вернулись из ресторана, она решила показаться врачу и на следующий день так и сделала. Потом, правда, сказала, что ничего серьезного у нее нет, но через неделю надо провести еще ряд анализов.

Все это терзало его. Бритт не была уже прежней Бритт. Она осунулась, побледнела, по любому пустяку нервничала.

Эвелин неожиданно отменила свое приглашение на ужин в честь дня Благодарения [2], сославшись, кстати, тоже на плохое самочувствие. Одри собралась отмечать праздник с родственниками, так что они с Бритт оставались дома практически на сухом пайке. Энтони всегда радовался традиционной семейной трапезе в день Благодарения и не имел особого расположения идти в такой вечер в ресторан, так что Бритт пришлось посетить ближайший супермаркет и закупить все необходимое для праздничной трапезы.

Но сама Бритт почти не притронулась к еде. Она старалась казаться веселой, сидела с ним за столом со свечами и устроенным ею в центре украшением из ветвей и осенних листьев, принесенных из сада. Как будто чувствовала себя немного лучше. Но темные круги под глазами говорили о том, что с ней далеко не все в порядке — ни с ее телом, ни с душой…

К этому часу она должна бы уже давно возвратиться от врача. Он решил позвонить сам, несмотря на ее утренние заверения, что волноваться ему не следует. К его большому огорчению, Бритт домой еще не вернулась.

Мало ему было всего этого, так еще вошла Бернис и доложила: звонят из офиса Харрисона, сенатор хотел бы встретиться с господином судьей. И не сможет ли господин судья уделить сенатору несколько минут? Для встречи сенатор готов прибыть в здание суда.

Очевидно, случилось нечто из ряда вон выходящее, ибо, во-первых, его братец никогда не стеснялся набрать номер и переговорить с ним лично, а во-вторых, никогда не приходил для встречи с ним в Верховный суд. Здания, в которых располагались их кабинеты, находились друг от друга на расстоянии квартала, но если возникала необходимость встретиться во время рабочего дня, они предпочитали делать это в ресторане. В крайнем случае, в офисе Харрисона.

Энтони спросил секретаршу, не сообщили ли из офиса сенатора о предмете предстоящего разговора, на что она ответила отрицательно: нет, сказали только, что вопрос очень важный. Энтони ума не мог приложить, что бы это было. Разве что болезнь Эвелин. Господи, остается только надеется, что ее болезнь — если это болезнь — не окажется слишком серьезной. Когда Эвелин звонила, чтобы отменить ужин в день Благодарения, то ничего конкретного о своем недомогании не сказала, однако голос ее звучал глухо, было заметно, что она сильно подавлена. Но он в тот момент настолько был озабочен происходящим с Бритт, что, по правде говоря, не придал этому особенного значения.

Бросив последний взгляд на падающие за окном снежинки, Энтони возвратился за стол. Бернис собрала материалы по делу «Руссо против Клосона» в стопку и положила на край стола. Сверху лежал меморандум Уильяма Брауна, которого Элиот назначил вести это дело.

Браун, смышленый молодой чернокожий адвокат, выпускник Йеля, был одним из самых толковых в четверке его служащих. Энтони никогда не отказывал себе в удовольствии обменяться мнениями с молодыми интеллектуалами, хотя в функции клерков-правоведов входила лишь помощь судьям в поисках нужных материалов и прецедентов, и теоретически их советов не требовалось. Уильям Браун имел репутацию человека, излагающего свои идеи и мнения даже тогда, когда никто его об этом не просил. Поэтому кое-кто из членов суда возражал против его назначения на ведение предстоящего дела, но Энтони решил, что этот молодой человек будет в данном случае освежающим стимулятором, и все-таки его назначил.