След «Семи Звезд» - Андрей Чернецов

окая, спросила та, что с красной лентой.

– Отчего ж, извольте, – милостиво дозволил Ваня.

Девушки поставили клетку с Прохором на стол и принялись хлопотать вокруг мудрого ворона. При этом взгляд поэта отчего-то все время натыкался то на их округлые, тяжелые груди, так и норовившие прорвать тонкую сорочку, то на крепкие ягодицы, то на сноровистые руки… А еще ноздри щекотал острый запах молодых здоровых женских тел.

Святые угодники! Что это с ним? Или давно не наведывался в веселый дом? Да, пожалуй, что давненько. За этой Несторовой летописью обо всем на свете забудешь. Еще это зелено вино да пряное мясо с грибами… Не убраться ль от греха подальше наверх, почивать?

Однако язык, как сам не свой, уже спрашивал:

– Не угоститесь ли и вы со мной винцом?

Молодки засмущались, стали косо поглядывать на хлопотавшего у стола брюнетки хозяина.

– Уж больно оно забористое для нас, – жеманно ответствовала дева с голубой лентой. – Вот наливочки сладкой…

– Так за чем дело стало? Несите!

Глазом не успел моргнуть, как на столе появилась наливка. А к ней конфеты, засахаренные орешки и шанежки.

Рыжебородый куда-то подевался. Акулька с Агафьей заметно осмелели. Сели по обе руки от Ивана и принялись угощаться, не забывая и его потчевать. Рюмка, другая…

– Ну-ка, Проша, давай загадку! Только, чур, не про огурец!

– Чур-р, не огур-рец, – проглотил очередного червяка ворон и загадал загадку.

Я рос и вырос И на свет вылез Но только я не весь внаружу оголился, Немного лишь конца из кожи залупился. Когда ж совсем готов, тогда от молодиц, А паче от девиц, Любим живу от всех. Я есмь…

Пьяненькие девахи мелко захихикали. Одна из них, словно невзначай, положила руку на бедро молодого человека. По Ивану вмиг прошел пламень.

– Ор-рех! – закусив, поведал разгадку Прохор.

Агафья с Акулькой засмеялись во весь голос. Груди-мячики ходуном заходили под рубахами.

Мимо их стола, презрительно фыркнув, проплыла брюнетка. Снова объявившийся бородач присветил ей шандалом[3], когда она стала подниматься по лестнице, ведущей наверх, в комнаты.

– Акулька! – крикнул хозяин. – Проводи гостью дорогую!

Голубая лента метнулась на зов.

Алая, разомлев, оказалась на Ивановом плече. Глубокий вздох-всхлип. Щеку поэта обдало жарким дыханием.

– Дер-ржимся, воздер-ржимся и не ленимся! – пророкотал наставление преподобного Сергия Радонежского пернатый. – Воздер-ржимся!

– Пора и мне на боковую, – отстранился от Агафьиных губ поэт. – Завтра рано вставать.

Девушка накуксилась, будто у нее отобрали любимую вещицу. Но спорить не стала. Взяла со стола свечу и поманила за собой. Подхватив под мышку клетку с суровым блюстителем нравственности, господин копиист пошел за своей «путеводной звездою».

Постель влекла свежестью и чистотой. Простыни были тонкие, обшитые кружевами – Вологодская губерния славилась этим искусством.

Раздевшись, Иван обмылся над тазом, поливая себе из медного, изрезанного арабскими письменами кувшина. Прохладная вода чуть освежила голову. Однако жар и томленье полностью не ушли, а лишь затаились где-то в животе.

С молодецким уханьем он прыгнул на кровать и утонул в мягкой неге перины. Поворочался туда-сюда, устраиваясь поудобнее. Пожелал спокойной ночи Прохору. Тот, видимо, осерчав, не изволил ответить. Ну да ладно.

Но брюнетка-то какова! Брезгует веселой компанией. И эти глаза… Голову на отсечение, что уже видал их. Не в сладком ли сне?

– Пр-ришли тати, быти р-рати!

О чем это птица?

На всякий случай проверил, на месте ли оружие. Шпага и коробка с пистолетами притаились под кроватью.

В комнату прошмыгнули две белые тени. Девичья рука на ходу прихлопнула назойливый огонек свечи. Бух! Бух! И сразу жар с двух боков. Жадные губы впились ему в рот. Еще одни принялись целовать грудь, плечи, живот. Быстрые пальцы вмиг расправились с его исподним.

Иван зарычал молодым бешеным зверем. Руки его стали тискать, щипать и оглаживать. Темная волна поднялась из живота, застила глаза, накрыла с головою.

Воздуху! Воздуху! Жарко!!

Везде струи млечны текут, С стремленьем в бездну изливаясь. Во все суставы сладость льют,