Останови часы в одиннадцать - Юзеф Хен

— Он был тяжелый? — спросил Хенрик.

— Кто? Ах он? Весил изрядно. Ну и силенка у него! — За что его шеф прикончил?

— Он изменник, Хенек. С изменниками нельзя цацкаться.

— Ты знаешь, из-за чего я с ним дрался? — спросил Хенрик. — Скажу тебе. Он хотел взять отсюда одну мелочь. Спросил, сколько она стоит. Я велел положить на место. Из-за этого у нас и пошло.

Чесек продолжал качать ногой. Хенрик говорил:

— Он нокаутировал меня. А потом, когда привел в сознание, признал мою правоту.

— Какую правоту? — спросил Чесек, поднимаясь.

— Что то, что мы делаем, — это подлость.

— Возможно, — согласился Чесек. Хенрик схватил его за плечо.

— Чесек! Я знал, что с тобой я договорюсь! Я знал!

— Подожди, какое договорюсь? Какое знал? — удивился Чесек. — Ты думаешь, что нельзя жить после того, как сделаешь подлость? Очень даже хорошо можно жить.

— Старик, я думал, ты меня понимаешь.

— Что я должен понимать? Я знаю одно: кто был помягче, поделикатней, тот быстрее отправился на тот свет.

— А все-таки Смулка решил иначе.

— И плохо кончил. Подай мне этот ящик.

Хенрик чувствовал, что тонет. Канаты, за которые он держался, выскальзывали у него из рук, пальцы не удерживали обмякшее тело. Еще мгновение, и останется только бессильный крик.

— Чесек, — сказал Хенрик, — мы оба были в лагере, и ты, и я. Ты не можешь оставить меня в такую минуту. Все, что ты видишь, — это национальные сокровища нашего народа. Ад кончился, надо начинать новую жизнь. Мы, Чесек, испытавшие все на собственной шкуре, должны о них позаботиться… Прошу тебя, старик, помоги.

Круглое, заросшее светлой щетиной лицо Чесека выражало удивление, беззубый рот жадно ловил воздух. Выслушав Хенрика, Чесек сказал:

— Ты что, с луны свалился? Хенрик молчал.

— Новую жизнь? С кем?! — закричал освенцимец. — Проститутка на воре едет и бандитом погоняет. Ты видел, что происходило? Ты видел, что из нас сделали? Плевать я хотел на твое национальное сокровище, мой желудок — самое большое сокровище.

— Боишься шефа.

— Я? Шефа? — возмутился Чесек. — Я шефу тоже могу врезать, если станет на пути. Я, куриная морда, никого не боюсь! А то, что мне надо, я знаю. Смрад от трупов шел на полсвета, человек с человека шмотки сдирал, у кого была миска макарон, был аристократом. Было так? Было. Так что стоит твой человек? Все можно, Хенек! Все!

— Ты прав: за миску макарон можно было купить девушку, смрад шел по всей Европе, у трупов вырывали золотые зубы. Но это кончилось. Нет войны, нет лагерей. И теперь не все можно! Слышишь? Не все!

Чесек подошел к нему.

— Ты, ты! Ты там тоже был такой чистый? — рявкнул он. Хенрик отступил па шаг.

— Думаешь, к моим рукам что-то прилипло? — Он вытянул руки вперед: — Вот! Посмотри!

— Пальцы дрожат.

— Не беспокойся, когда я стреляю, у меня ничего не дрожит. Чесек посмотрел на него с интересом.

— В меня не выстрелишь, — сказал он.

— Там видно будет.

— Я тебя до этого укокошу, — сказал Чесек.

— Хорошо, хорошо.

— Не думай, что после мне будут сниться кошмары.

— Закрой свою пасть, — тихо сказал Хенрик. — Чем ты хвастаешься? Я тебе заявляю, что ты не вывезешь отсюда ни одной картины, ни одной клизмы.

— Если бы это слышал шеф…

— Не держись за карман, все равно не успеешь. Шефа я уломаю, увидишь. Он один из вас что-то понимает. Стой, я подам тебе ящик.

Хенрик поднял ящик и поставил на плечо Чесеку. Освенцимец повернул к нему лицо.

— Хенек, побойся бога. Нам за все это что-то причитается? Причитается или нет?

— Да. Две пары туфель, костюм, чемодан тряпок.

— Эх ты, падло, — сказал с ненавистью Чесек.

Хенрик проводил его до грузовика и помог поставить ящик в кузов.

— Подумай, — сказал он Чесеку. — Мы вдвоем можем очень много сделать. Подумай, Чесек.

— Нет, — ответил освенцимец. — Я еще с ума не сошел.

Он отвернулся и пошел в музей за следующим ящиком. «Теперь я действительно один», — подумал Хенрик.

18

Он провел рукой по лбу и глубоко вздохнул; легкие наполнил сухой горячий воздух. Лоб был уже сухой. Хенрик вытер руку о штаны. «Душно, как в пустыне», — подумал он. Провел сухим языком по губам. — «Адская жара». Какая-то неуловимая мысль приходила и уходила. «Я один, — вспомнил он, — ничего не выйдет, я один». Дома, обжигаемые солнцем, стояли немые, как пирамиды, смотрели темными окнами, покрытыми пылью, внутри жила пустота и молчание. «Не хватает еще сов», — подумал Хенрик, топча порыжевшую хрустящую траву. Из-под ног с радостным хлопаньем взлетели голуби и закружили над памятником Великому Фрицу. Оттуда донесся какой-то новый шум, упорный и монотонный, жемчужный, как дождь, как вода из лейки, льющаяся на цветы, он вызывал в памяти горный поток, разбивающийся о подводные камни, соленый запах моря, кафель в ванной гостиницы «Tiwoli» и босые ноги Анны, а может быть, только напиток, пенящийся в тонком прозрачном стекле, с кусочком плавающего льда сверху. Голуби все еще летали, описывая круги над каменным фонтаном, который ночью был покрыт пылью и сухими листьями, а теперь из него била высокая струя, рассеивая влагу и прохладу. Он умыл в фонтане лицо и смочил губы. «Попробую поговорить с Мелецким».

Женщины, раздевшись до белья, загорали на каменной террасе отеля. Среди них он увидел Анну, она лежала на широких каменных перилах в бюстгальтере и в юбке, подвернутой выше колен. «Ушат помоев», — вспомнил Хенрик, глядя на обнаженное тело, которое она так педантично подставляла солнечным лучам. Поправила лист на носу.

— Здравствуйте, — буркнул Хенрик. Анна открыла глаза.

— Здравствуйте, — ответила она с улыбкой. Все пробормотали приветствия. Янки среди них не было. «Отсыпается», — решил он.

— Вы едете с нами? — спросила Анна.

Она села и сняла с носа лист. Теперь стало видно, что под головой у нее лежала полосатая куртка. «Дорожная форма», — догадался Хенрик.

— Не знаю, — ответил он и, перепрыгнув через несколько ступеней, вошел в отель.

Погруженный во мрак холл все еще был пропитан тяжелым запахом стеарина. Возле пальмы стояли чемоданы. Десять чемоданов, по два на каждую. Интересно, которые из них ее и чем она их набила!

— Алло! — услышал он голос Янки.

Янка подошла и поцеловала его в щеку. «Она уже считает меня своей собственностью», — подумал он.

— Алло, роднулик.

Он обмер. «Роднулик! Это их словарь».

— Ну как у тебя с бандитами? — спросила она.

— Средне. Я должен найти Мелецкого.

— Они нас, случайно, не оставят?

— Об этом не беспокойся.

— Все равно ты им не позволишь уехать, да?

— Не знаю. Все девушки загорают, а ты?

Со стороны ресторана шел Шаффер. Хенрик подтолкнул Янку к выходу. Эта по крайней мере не должна ждать два года.

— Здравствуйте, пан профессор, — сказал парикмахер. — Пан бургомистр спрашивал о вас. Но я промолчал.

— Где он?

— Внизу на кухне. Закусывает перед дорогой. Минутку, пан профессор! — воскликнул Шаффер, видя, что Хенрик хочет идти. Он вытянул шею так, что почти коснулся своей головой головы Хенрика. — Я установил, что вы вынесли оружие.

Хенрик не отвечал. «Шаффер сегодня не пил», — отметил он, чувствуя на щеке дыхание парикмахера. Шаффер продолжал:

— Разумеется, я даже словом об этом не обмолвился. Правда, что бургомистр нас бросает?

— Кажется, нет.

— Это чертовски скорострельный пулемет, пан профессор.

— Знаю, — сказал Хенрик.

Он сказал это со злостью, но, уже спускаясь в подвал, понял, что не Шаффер объект его злости. «Ничего у меня не получится, — подумал он с горечью. — Смулка, Чесек, Рудловский, — перечислял он свои поражения. — Он чувствовал, что его обманули. — Мне не везет, какой-то я нескладный, ничего у меня не получается». Шеф — его последний шанс. Если он убедит шефа, все предыдущие поражения не в счет.

Мелецкий намазывал вестфальский пряник паштетом.

— Французские консервы, — сказал он, — попробуйте. «Я сегодня ничего не ел», — вспомнил Хенрик и повторил это вслух. Шеф подал ему намазанный пряник.

— Ну как? — спросил он.

— Объедение, — ответил Хенрик.

— Запивать можно вот этой водой, местная.

Мелецкий открыл бутылку минеральной воды и пододвинул Хенрику стакан.

— А вы все бродите без работы, паи учитель? — спросил он Хенрика. — Надо приняться за погрузку какой-нибудь машины.

— Машина Смулки уже нагружена.

— Правильно, — усмехнулся шеф. — Интеллигент всегда от работы увильнет.

Мелецкий ел и пил, не выказывая никакого раздражения. «Он ничего обо мне не знает», — решил Хенрик. Рудловский и Чесек посчитали за благо молчать. Хенрик неприязненно разглядывал шефа. «Выпуклость на кармане пиджака — это пистолет. Если шлепнуть шефа, все будет кончено. Власть перейдет ко мне. Искушение было велико — выстрелю, и все хлопоты позади, остальные подчинятся, а этот гад сдохнет, он того и стоит. Нет, не могу начинать с убийства. Я еще не сделал всего, что можно, я еще с ним не поговорил». Мелецкий ковырял вилкой в консервной банке, потом подбавил Хенрику немного паштета на пряник.