Останови часы в одиннадцать - Юзеф Хен

— Драка?

— Он хочет вывезти аппаратуру из санатория.

— Ну и что?

— Ничего. Мне это не нравится.

— Ты с ним справишься, — сказала она убежденно. — Я уверена, что ты с ним справишься.

— Я должен выспаться.

— Я еще немножко полежу рядом с тобой.

— Хорошо, — согласился он.

Потом спросил:

— Рудловский знает, что ты здесь?

— Нет, он спит. В своем номере.

— Ты не дала ему в морду?

— Нет, за что? Он был такой смешной, что… что даже вызвал отвращение. Мерзость. Я подумала, пусть себе спит, очень хорошо, пойду к Хенрику. Я уже приходила сюда, тебя не было.

— Весьма польщен, но не могу понять, чем обязан такому вниманию.

— Ты мне нравишься. Он засмеялся.

— Это не причина.

— Ты мне кого-то напоминаешь, — призналась она.

Он вслушивался в ее голос. Он звучал иначе, чем до этого, очень мягко, даже хрипотца как-то уменьшилась.

— Ну что, уходить? — спросила она. Он обнял ее.

— Нет.

— Ты ужасно капризный. Совсем как он.

— Кто?

— Мой жених.

— Тот, которого я тебе напоминаю?

— Да.

— Вот как! А где он?

— Не знаю. Его взяли в тридцать девятом, и он пропал. Не хочешь выбросить меня из кровати?

— Нет.

— Значит, ты доволен, что я пришла?

— Очень.

Она рассмеялась.

— Эх вы, мужчины, — сказала она. — Это правда, что ты шепнул Рудловскому, что я тебе нравлюсь?

— Возможно.

— Я тебе тоже кого-то напоминаю?

— Нет. Ты любила своего жениха?

— Ужасно!

— Ты спала с ним?

— Тогда я этого не делала. Мы должны были пожениться. Мне хотелось торжественной свадьбы, уже было платье. Потом я его продала, потому что нечего было жрать. Не сердись, но знаешь, когда нам было так хорошо, я представляла себе…

— Что это он?

— Да.

Хенрик вздохнул. «Один, один, — подумал он. — Хоть раз я на что-то пригодился». Его молчание она приняла за смущение, потому что шепнула, блуждая губами по его лицу:

— Но ты мне действительно нравишься.

— Потому что я — это он?

— Теперь уже нет. Теперь уже потому, что ты — это ты.

Она прижалась к нему разгоряченная. Когда она осыпала его поцелуями, он спросил:

— А теперь ты с ним или со мной?

— С тобой, Хенрик, с тобой.

— И я с тобой, — сказал он.

Было по-прежнему темно, и лица женщины он не видел. Но слышал ее голос, это был голос Янки, мелодичный и полный нежности, хрипловатый голос, слышал в темноте свое имя. «Хенрик, Хенрик», — повторяла она имя, которое знала всего несколько часов.

16

В парке на скамейке, под гигантскими деревьями, которые из кустов терна превратились в надвислянские тополя, в парке, нет, не в парке, не на скамейке, это мог быть какой-то зал, застенки гестапо, но почему без стен, почему сад, кроны деревьев, плывущие, как ручьи, и все-таки ночь, но скамейки не было, а эта женщина не сидела, она стояла, сгорбившись, под деревом, надвислянским тополем. Мать. Это была его мать. «Хенрик, я принесла тебе одежду, примерь». Он схватил, смутившись, помятые брюки, женщина сидела на скамейке, это была Анна. «Переодевайся, — сказала она, — не глупи». «Пришла», — шепнул он, протянул руки, прикоснулся к ее телу, оно было желеобразной теплой массой, проскользнуло между пальцами. «Мне не везет». Услышал лай собак. «За мной погоня, Анна, убегай!» — закричал он в темноту. Пес зарычал, ощерился. Хенрик увидел налитые кровью глаза. «Где я его видел? А, он допрашивал меня в гестапо!» Пес зарычал, Хенрик отскочил, бросился наутек, вся свора с лаем за ним, со всех сторон его окружили собаки, у них были человеческие лица, они лаяли человеческими голосами. Он бежал легко, почти не касаясь земли, несся над путями, поднимался над крышами, мимо лесов и лугов, на которые ложился туман. «Это не сон, — подумал он, — во сне так легко не бегают, это не сон, просто я в необыкновенной форме и побил все рекорды». Внезапно небо прояснилось. Он потерял под ногами почву, начал падать в голубую бездонную пропасть, полную звериных голосов. Голубизна порыжела, бездна сгустилась, и Хенрик почувствовал, что ноги вязнут в трясине. Погоня приближалась, а он по грудь сидел в болоте, слышал чмоканье тонущих, бульканье пузырьков воздуха, липкие ветви хлестали его по лицу, смрад и гниль. «Это не сон, увы, это не сон, я побил рекорд мира, но никто об этом не узнает». В темноте издалека блестели одноглазые огни человеческих жилищ. «Позову на помощь». Грязь наполняла рот. Собаки ворчали над ухом. «Вот видишь? — кричали собаки. — Вот видишь?» Кто-то схватил его за плечо и вытащил из трясины. Он висел, распятый на свастике, было не больно. «Удивительно, а я так боялся. Чего, собственно? Этот зуд в ладонях- это электрические провода». Собака с налитым кровью глазом зарычала. «Умру, — понял Хенрик. — Опять умру». Вспышки и треск, луна взорвалась и упала на глаза, иголки пронзили тело. Он падал на землю, падал долго. «Сейчас наступит смерть, — думал он, падая, — наступит, как только я коснусь земли. Коснулся — теперь смерть, теперь уже ничего нет, — подумал он. — Я умер, и ничего нет, значит, это смерть, совсем не страшно».

Некоторое время он лежал без движения. Постель, подушка. Смерть постепенно уходила из него. Он еще не жил, в нем еще находились какие-то последние остатки смерти, он удивлялся тому, что произошло. «Я умер и все-таки знаю об этом, значит, ничего страшного». С того света еще доносился лай собак, хриплое «вот видишь», смрад болота. «Заснуть на время, чтобы не видеть всего этого», — подумал он. Комната была серая, светало, ночь исчезла. «Я мало спал, — забеспокоился Хенрик, — но больше мне и нельзя, я проснулся вовремя». Рядом под одеялом, съежившись, лежала женщина, она спала с полуоткрытым ртом, погруженная в свою собственную боль. «Господи, что ей там снится, наши проклятые сны, а может быть, ничего такого, может быть, это гримаса блаженства, может быть, ей снится жених, которого она узнала благодаря мне». Он водил усталым взглядом по стене. «Я в гостиничном четырехместном номере «Тиволи», Грауштадт, — собирал он разрозненные детали, — раковина, зеркало, полотенце, мыло, которое испугало Анну. Я жив. Женщина спит глубоким сном, ей нет никакого дела до наших счетов, спит теплая и доверчивая, хорошо сделала, что пришла ко мне, благодаря ей я не был в эту ночь один». Он нежно поцеловал ее над ухом, она что-то пробормотала, недовольная или счастливая, кто знает. Если бы не она, он не сомкнул бы глаз, ее ласки убаюкали его. «Женщина, — подумал он с нежностью. И сразу же: — Надо опередить Мелецкого».

Он спрыгнул с кровати и пошел в ванную. Глаза набухли, как будто в них попал песок. «Я спал от силы три часа. Но и они не больше. Смулка, этот, наверное, выспался». Полоща рот, он ловил звуки из соседних номеров. «Анна, вероятно, еще спит». Чесек грохнул дверью, кто-то шел по коридору. «Не успею побриться. Неважно, я не англичанин, могу отправиться на тот свет и небритый». Накинул пиджак, нащупал пистолет и магазин с патронами.

Женщина в кровати зашевелилась.

— Хенрик, — сказала она лениво. Он остановился, держась за дверную ручку.

— Я должен поймать Смулку.

— Уходишь? — спросила она.

— Да.

— Подойди ко мне.

«Черт побери, я опаздываю». Когда он отвечал на поцелуй, его взгляд блуждал по стенам комнаты.

— Я должен идти, — сказал он, освобождаясь из ее объятий.

— Куда?

— Утрясти дела с ребятами.

— Смотри, они похожи на бандитов.

— Обыкновенные люди. — Это утверждение удивило его самого. Может быть, поэтому он повторил: — Да, обыкновенные люди.

— Водитель определенно похож на бандита, — настаивала она.

— Водитель на моей стороне.

— Ты не боишься?

— Немного.

— Ты смелый.

— Кто знает.

— Я знаю.

— Слишком уж много хвалили смелых, — сказал он. — Может, было бы лучше, если бы все были трусами, а?

— Как тот в очках, который испугался моей болезни?

— Попробую с ними договориться, — сказал Хенрик.

— Да ты не бойся, — успокоила она его. — Ты тоже хороший бандит.

— Освенцимец сделает все, о чем я его попрошу. Твой кавалер, наверно, тоже. Потом столкуюсь с шефом.

— Все будет как надо. Что там за шум? — Она прислушивалась. Хенрик подошел к окну. — Это въехали грузовики. Сейчас начнется погрузка.

— Спеши, — поторопила она.

Хенрик подошел к кровати и наклонился. Янка смотрела на него с ожиданием. Ее темные глаза, казалось, были покрыты лаком.

— Я люблю тебя, Янка. И знаешь за что?

— Нетрудно догадаться.

— Нет, не догадаешься. Я люблю тебя за то, что ты сказала, чтобы я спешил. Что ты не говоришь: «Оставь их в покое».

— Спеши.

— И еще. Не проболтайся женщинам, что провела ночь у меня.

— Ты тоже не хвались.

— Я напишу об этом в газету, — сказал он. Выходя, он чувствовал на себе ее взгляд. Подумал: «И все-таки что-то от этой ночи осталось, что-то большее, чем обмен услугами».