Сердце Дьявола - Руслан Белов

...Местные жители приняли нас хорошо, множество их я вылечил от разнообразных болячек и болезней. Долгими вечерами я рассказывал им о мудреце Заратустре, который будет жить когда-то неподалеку, крепком, как камень, имаме Хомейни, двигателях внутреннего сгорания, Куликовской битве и развале Советского Союза... Но больше всего им нравились пушкинская сказка о рыбаке и рыбке и некоторые стихотворения Евгения Евтушенко... ("Она была первой, первой стервой в архангельских кабаках..."). Пищей нам служила жареная рыба, лепешки из полбы, козье молоко и овечий сыр... И крепчайший кумыс, конечно.

...В Дашти-Луте, пустыне раскинувшейся на середине нашего пути, нас чуть было не погубила песчаная буря. Несколько дней мы, не в силах поднять головы, лежали, укрывшись с головой овечьими шкурами. На четвертый день бури сбесился и убежал в глубь пустыни осел, несший на себе бурдюки с водой. Но мы с Наоми сумели дойти до предгорий и даже успели выкопать там колодец, снабдивший нас влагой... Да, влагой – чтобы не умереть от жажды, нам приходилось высасывать воду из мокрого песка. Ослы не могли идти дальше, – для длительных переходов им нужен был ячмень... И нам пришлось зарезать двоих на мясо. Мы завялили ослятину на солнце и жили на ней целый месяц, до февраля. В феврале пошли обильные дожди, оставленный в живых осел отъелся на мгновенно выскочивших травах и диких злаках и мы смогли продолжить свое путешествие.

До предгорий Южного Тянь-Шаня мы добрались без особых осложнений к концу июня 2992 года до нашей эры. Эти места я знал, как пять своих пальцев – ведь я родился здесь! В середине июля мы были на Искандер-Дарье... Узнать верховья ее долины было, конечно, невозможно. Как я и предполагал, завал, образовавший озеро, еще не состоялся. С большим трудом в верхушке одной из гор я узнал будущий Кырк-Шайтан. После этого найти наш крааль не составило ни малейшего труда. Правда, он был далек от своего вида в XX веке: водопад был хоть куда, и стенки, перекрывающей ущелье не было и в помине, как не было, конечно, и штольни...

Наоми к этому времени обо мне уже все знала... Древние люди того времени жили в странном мире. Боги их (шумерские, к примеру) представляли собой низменные, грубые и продажные натуры, человека они сотворили в глубочайшем подпитии из грязи, выковырянной из-под ногтей... Потустороннее существование было тоже на редкость хаотичным и безнадежным – никаких тебе судей или весов, то есть никакой иллюзии посмертной справедливости... Можно было, конечно, купить погребальными жертвами местечко посуше, но, сами понимаете, не каждому это было по средствам... В таком духовном антураже мои рассказы о множестве ожидающих нас будущих жизнях воспринимались весьма и весьма непосредственной Наоми, как чудо... И она потихоньку приобрела личностные качества – самоуважение, степенность, терпимость ко мне... И еще она, эта молочная шоколадка с голубыми глазами, заревновала меня к Ольге. Я попытался объяснить, что в XX веке она, Наоми, станет, скорее всего, планетарно известной супермоделью, получающей десять тысяч долларов в час, и что ей вряд ли придет в голову мысль интересоваться любовными похождениями какого-то заштатного авантюриста-неудачника Евгения Чернова...

– Чернова? – переспросила Наоми (судя по ее блуждающим глазам, воображение ее разыгрались вовсю) и звонко рассмеялась... – Шумеров евреи звали черноголовыми... А какие платья я буду носить в XX веке? Расскажи...

Весь последующий месяц я описывал ей платья от лучших кутюрье Европы и Америки...

Построив хижину у водопада (не спать же под открытым небом), я занялся сооружением тайника в месте, которое, как знал, сохранится неизменным вплоть до нашего заключения в злосчастном краале... Поместив в тайник посылочку в XX век, я старательно замаскировал его. Потом мы с Наоми ушли в Мараканду рожать: моя шоколадка с голубыми глазами была на пятом месяце...

4. Не в своей шкуре. – Бельмондо – рогоносец. – Неоднозначная идея. – Легенда о дьяволе.

Бельмондо стоял на скалистом водоразделе и смотрел вниз на серые горные цепи и зеленые долины. Настроение у него было хуже некуда: утром не удалось толком позавтракать, да и Нинка куда-то пропала. "Козел я вонючий, самый настоящий козел... – подумал Бельмондо, чуть не заплакав. – Поделом мне. Сидел бы себе на мякеньком диванчике промеж Вероники и Дианы Львовны"...

И мысли Бориса унеслись в его уютную квартирку на Арбате. Он увидел себя сидящим на своем любимом плюшевом диванчике с кружкой немецкого пива в руках. Справа от него, у передвижного столика сидит Диана Львовна в цветастом халатике и алыми наманикюренными коготками чистит для зятя великолепного леща. Она знает, что Борис больше всего любит подернутую жирком брюшину и что подавать ее зятю надо на ребрышках и ребрышек в каждом кусочке не должно быть больше двух... Слева, стараясь его касаться, сидит Вероника и смотрит "Диалоги о животных" кролика-Затевахина. Ее белое теплое тело приятно пахнет будущими удовольствиями...

На этом месте Борис помотал головой, чтобы вытрясти из нее воспоминания. "Не надо себя мучить, – выдохнул он, решив стать мудрым. – Не все еще потеряно, я еще, может быть, вернусь на свой диванчик и тогда никакая сила в мире не сможет меня с него стащить".

Постояв еще немного, Бельмондо пошел к ручью напиться. С каждым шагом настроение его ухудшалось все больше и больше. А когда он увидел свое отражение в спокойной заводи, оно и вовсе испортилось. Он стоял и брезгливо рассматривал себя – бороду, противный нос, тупые, наверняка красные глаза, и эти рога. Острые, ребристые...

Да, Бельмондо был козлом. По крайней мере, в этой своей жизней. Когда душа Бельмондо-человека восполнила таковую Бельмондо-козла, последний в отчаянии бросился в ближайшую пропасть вниз головой. Но рога спружинили, и Борис остался жив и даже здоров. Придя в себя, он увидел голубое небо, обрамленное зазубренными скалами и пасшуюся невдалеке подругу Нинку.

"Повезет в жизни – станешь счастливым, не повезет – станешь козлом", – помотав бородой, подумал Борис, поднялся на ноги и присоединился к Нинке.

Попасшись с ней минут пятнадцать, он вдруг открыл для себя, что если ни о чем не думать, то жизнь начинает казаться если не прекрасной, то вполне удобоваримой штукой.

"А вообще-то неплохо быть козлом... – подумал Борька, наевшись. – Травы вдоволь, барс Котька вчера поужинал этим трухлявым вонючим Кокой и два дня теперь станет безвылазно валятся в своей берлоге. Ходи себе, пасись, природой любуйся. А если скучно станет, можно сходить к кишлаку, выманить из него охотников и погонять их по горам... Скоро Нинка с подружками потечет – опять удовольствие... Зимой, правда трудновато будет, голодно, так это ведь месяц-другой... Да и без лишений жизни толковой не бывает, глохнет-плохнет она без лишений... А эти гаврики в краале... Надо будет подумать, как их оттуда вытащить".

Вечером, устроившись в своей спальной яме, Борька задумался, как помочь товарищам и лично себе в ипостаси Бочкаренко. По счастливой случайности, а может быть, по воле провидения, его стадо обитало в непосредственной близости от ущелья, в котором их заточит Худосоков через полста с лишним лет. Из обрывка газеты "Коммунист Таджикистана", принесенного ветром из ближайшего кишлака, он знал, что на дворе стоит май 1941-го года. Узнав текущую дату, Борька огорчился: Борис Иванович Бочкаренко родится в 1951 году, значит ему, козлу, осталось жить что-то около десяти лет. Но для козла десять лет – это очень много, и он понемногу успокоился.

"Так, значит, до событий в краале осталось 58 лет... – думал Борька, наслаждаясь воздухом, совершенно лишенном опасных запахов. – Это примерно пять козлиных поколений... Что же я могу сделать?..

Борька пытался продолжить мышление, но ничего не получалось – какой-то компонент воздуха не давал ему сосредоточиться... Он принюхался и понял, в чем дело – запах доносился из соседней ямы, в которой отдыхала Нинка.

"Потечет не сегодня-завтра! – встрепенулся он. И, загоревшись страстью, вскочил, подошел к подруге и долго обнюхивал ее зад. "Да, точно... – наконец констатировал он. – Нинка всегда начинает первой".

Лишь только он подумал это, Нинка заворочалась, подняла голову и всем своим дала понять супругу, что поздно, она устала за день и хочет отдохнуть.

Борька не стал ее злить и пошел на всякий случай понюхать других своих жен. Их у него было шесть – козел он был знаменитый на всю округу. Но все они, как он и предполагал, любовью не пахли, и он вернулся к себе в яму и попытался думать о спасении своих товарищей и себя-человека.

Опять ничего не получилось. Мысли перескакивали на другое. Он представлял, как будет ухаживать за женами, как они будут кокетливо ломаться, нарочито протестовать и бодаться. "Козы знают, как меня раскочегарить... А Нинка, та и вовсе профессор в прелюдии... Люблю ее... С уважением баба...".