Что нам в них не нравится… - Василий Шульгин

Каковы цели масонства? Истинных целей не знаю. По утверждению масонообличителей, их никто не знает, кроме посвященных самой высокой степени. А кто сии лица, тоже никто не знает. Но каким-то образом сокровенные цели масонства известны масонообличителям. Очевидно, от лиц, которые добрались до этих самых высоких ступеней, но потом, порвав с масонством, его разоблачали. Однако вопрос, насколько можно верить этим апостатам, заглянувшим в самое сокровенное, остается открытым. Они либо врут, либо нет, и проверить их невозможно. Посему об истинных целях масонства до поры, до времени не стоит говорить: масоны задавят одинокие лучи, даже если они несут чистую истину.

Впрочем, рядовые масоны совершенно не задаются этими высокими (или, наоборот, чрезвычайно низкими) предметами. Они, не мудрствуя лукаво, обделывают при помощи масонства свои делишки личные и политические. При этом, по-видимому, им предоставляется значительная степень политической свободы; и «братья» могут нести совершенную разноголосицу в своей деятельности во внешнем мире. Предполагается, что вся эта кажущаяся неразбериха где-то связывается; масони-ческие, по виду противоречивые стремления на самом деле являются теми силами, из коих складывается нужная равнодействующая. Складывается или не складывается, об этом судить мудрено, ибо мы не знаем, к чему, собственно, «посвященные 33-й степени» стремятся.

Но вот что, мне по крайней мере, ясно. И это же является причиной, почему я, как будто бы ни с того ни с сего, заговорил о масонстве. Масоны имеют свободу думать каждый по-своему по многим вопросам. Но в одном вопросе, мне кажется, они не имеют свободы: это в вопросе еврейском. В этом отношении у них крылья связаны. Самые умные люди неожиданно и безнадежно тупеют, когда затрагивается этот вопрос: они вдруг слепнут на оба глаза, отказываясь видеть совершенно очевидные факты. Надо думать, что здесь существует какое-то суровое запрещение, некое «табу», его же не прейдеши.

Из этого я делаю вывод, что правильны утверждения, высказанные сто тысяч раз: масонство как-то тесно связано с еврейством или с евреями. И по этой-то причине интересующиеся этим делом упорно ищут подозреваемое ими тайное еврейское правительство именно в масонстве. А существует ли оно в действительности, судить не нам.

Однако можно допустить, что, когда евреи с пеной у рта его существование отрицают, они могут быть совершенно искренни, даже в том случае, если такое правительство существует. Как они могут его знать, ежели оно тайное? А если бы они его знали, то оно было бы уже не тайное, а явное. В самой постановке вопроса есть дефект. Если кто овладел тайной, которая только ему одному открыта, то, очевидно, он обладает способами познания, для других недоступными. Чтобы передать свое знание тайны другим, необходимо передать им же свои способы познания. В данном случае масону, который пожелал бы вскрыть масонство, необходимо ввести в святое святых масонства еще других лиц, то есть заставить их проделать всю лестницу посвящений до самых последних. Если же он не может этого сделать, то его разоблачения будут действительны только для тех лиц, кто персонально питает к нему полное доверие. Для всех остальных, то есть для всех читателей «разоблачительных» трудов, если таковые напечатаны, разоблачения масона-апостата, достигшего, по его словам, последних ступеней, будут всегда под знаком вопроса: чи врет, чи нет?

Когда я говорю о солидарности еврейства, то я оставляю просто в стороне этот пресловутый вопрос о тайном еврейском всемирном правительстве. Это, по-моему, только «рабочая гипотеза», которая пытается объяснить несомненный факт, то есть сию еврейскую солидарность. Она существует вне зависимости от того, нарочитая ли она (по приказу тайного правительства) или бессознательная. Муравьи и пчелы тоже солидарны до удивительности; но они бессознательно солидарны, ибо так называемые «матки» или «царицы» ульем не правят и никому ничего не приказывают; они попросту рожают новые поколения, за что их берегут и лелеют, как единственный источник продолжения муравьиной или пчелиной расы. Кто-то, конечно, муравьями и пчелами управляет, но этот «кто-то» не персонифицируется в какой-нибудь пчеле или синедрионе пчел.

Наоборот, другие животные слепо повинуются видимым вожакам и безоговорочно исполняют их приказы. Тем, кому приходилось иметь дело с тысячными стадами, например, быков, этот факт хорошо известен. Рассказывают, что иногда приходится простаивать целые месяцы при переправе через какую-нибудь реку, потому что быки-вожаки по каким-то известным им одним причинам не желают лезть в воду. По истечении «времени и сроков» они же так же непонятно бросаются в реку, а за ними неудержимо прет бычья лавина; прет то самое стадо, которое до этого времени никакими самыми невероятными (человеческими) усилиями нельзя было сдвинуть с места.

Среди людей можно тоже себе представить эти два типа солидарности. Солидарность бессознательную, или непосредственную, и солидарность — «через фокус». В первом случае люди стремятся к одной цели без видимого приказа кого-нибудь — это, скажем, случай пчелиный или еврейский; во втором случае люди делают общее дело только по приказу своего видимого вожака или владыки — это, скажем, случай бычий или русский (да простят мне мои единоплеменники сие сближение и вспомнят, что быки у многих народов были тварями почитаемыми и даже священными).

Эти два типа психики, к которым по принадлежности тяготеют два рассматриваемых нами народа, являются, на мой взгляд, своего рода фатумом. Эта разница психической структуры и обусловливает полярность стихий еврейской и русской, по крайней мере в плоскостях политической и общественной.

Будем строги к самим себе: это самый дешевый способ проделать жизненную программу, начертанную по воле рока для каждого человека и каждого народа. Снисходительное к себе отношение, а тем более самовлюбленность обходятся несравненно дороже. В таком разе другие приведут нас в христианскую веру, кровью выписав на нашей спине нашу истинную ценность.

Понаблюдайте внимательно за собою, своими близкими и знакомыми; если можете, мысленно расширьте свой кругозор еще шире, распространяя его на целые группы лиц и явлений; и вы придете к заключению, давно сделанному внимательными наблюдателями русской стихии. Вывод этот довольно печальный: мы, русские, носим в себе какое-то внутреннее противоречие. Мы (особенно остро это чувствуется со времени революции) не лишены патриотизма; мы любим Россию и рус-скость. Но мы не любим друг друга: по отношению к «ближнему своему» мы носим в душе некое отталкивание. Мы страдаем, когда долго не слышим русской речи, не видим русских лиц; мы как будто стремимся друг к другу; но соединяемся мы как будто только для того, чтобы начать бесконечные споры, которые немедленно переходят в распри. Сии последние приоткрывают какие-то тайные, но великие запасы злобы; и тогда — пошла писать губерния! Поэтому-то русская «общественная жизнь», в какой форме она ни проявлялась бы, представляет из себя постоянное нарождение различных соединений, у которых одно общее им всем свойство — эфемерность. Только что успев сотвориться, они сейчас же лопаются; впрочем, лопаются для того, чтобы немедленно вновь воскреснуть в такой же «пузырчатой форме».

Причина этого «разъединяющего начала» весьма, конечно, сложная. Но можно попытаться указать некоторые вехи в этом вопросе.

Как известно, каждая нация есть «собрание родственников», находящихся по отношению друг к другу в той или иной степени родства. Чем эта степень ниже, тем, можно предполагать, сила разъединяющих факторов слабее. Кто-то, говорят, высчитал, что французы находятся друг к другу в двадцать пятой степени родства. Никто не высчитывал родства русского, но оно несомненно дальше французского. Это не может быть иначе, принимая во внимание, что русские в нашу эпоху, то есть в XX веке, представляют из себя пеструю смесь самых разнообразных кровей. Эта разноплеменность на скорую руку объединена русским языком (имеющим, правда, великую, чарующую силу) и весьма непродолжительным общим прошлым. Сила русского языка и русского быта имеют в себе, несомненно, какую-то очень мощную и очень обманчивую приманчивость, приманчивость, доходящую до предательства: человек, вкусивший этого напитка, самым искренним образом считает себя настоящим русским; а между тем все в нем, решительно все, — не русское; и во всяком случае вопиет к небу, как нечто совершенно непохожее на других, тоже считающих себя русскими. И каков тип в настоящую эпоху «подлинного русского», этого ни один Соломон не угадает!

Некий устоявшийся образ русскости можно рисовать себе в москвичах эпохи Алексея Михаиловича, если не принимать во внимание солидной доли финской и татарской крови, влившейся в северян. Но история говорит нам, что другое действующее лицо этой же эпохи, гетман Богдан Хмельницкий, смотрел на себя и на своих как на истинных носителей русского начала.