Что нам в них не нравится… - Василий Шульгин

В ответ шелестела народная молва: «Жиды».

Насколько справедливо было такое объяснение?

Не до конца справедливо, но «достаточно» справедливо.

Во-первых, как и везде, у большевиков и в Киеве в числе административных лиц было очень много евреев. Впрочем, в Киеве их должно было быть еще больше, чем в других местах. Ведь по переписи, произведенной в 1917 году, евреи в Киеве составляли 18 % населения, то есть их было свыше ста тысяч человек. Следовательно, выбор на административные должности был широкий.

Во-вторых, самые ужасные «административные места», то есть чрезвычайки, были в Киеве густо окрашены в еврейские цвета.

Существует очень обстоятельное показание некоего Валера. Он (по его словам) по принуждению служил в Киевской чрезвычайке в 1919 году. После ухода большевиков он остался в Киеве. И был судим при Добровольцах. В его очень интересном показании (напечатанном) перечислен состав чрезвычайки в период, который он сам называет «еврейским». Если память мне не изменяет, из 25 человек было 23 еврея.[11]

В-третьих, в Киеве произошло событие, которое сильно повлияло на психику широких масс. В Киеве существовал (до прихода большевиков, разумеется) «Клуб Русских Националистов». Это была своеобразная ячейка: тут было интересное соединение профессуры, политиков, журналистов и русского купечества. Этой организации, при деятельной помощи «Киевлянина», удалось в 1917 году сгруппировать все остальные киевские патриотические организации в так называемый «Блок Русских Избирателей». Блок действовал не без успеха. Мы три раза выступали на выборах (первым по списку стоял В. В. Шульгин). На последних выборах (в «Украинское Учредительное Собрание») мы собрали по Киеву наибольшее число голосов. Таким образом, представителем «матери городов русских» в Южно-Русском Вече (кое угодно было иным мистификаторам называть «украинским учредительным собранием») явился бы русский, что вполне, впрочем, естественно и несомненно вызвало бы одобрение вещего Олега, доблестного Святослава, Владимира Святого, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха и Богдана Хмельницкого. Так вот, чрезвычайка раздобыла печатный список членов этого клуба русских националистов, список, относящийся еще к 1911 году, и всех, не успевших умереть или бежать, членов клуба, занесенных в сей список, расстреляла. Разумеется, это произвело сильнейшее впечатление. И отсюда пошла молва, что «жиды расстреливают русских по списку>. Или еще, как говорили некоторые: «по алфавиту».

Молва, надо сказать, не очень далеко ушла от истины. Разумеется, «по списку» расстреливали не всех русских. Но зато расстреливали русский отбор; рубили русскую голову, уничтожали те самые «русские мозги», которые (при всей их относительной никчемности) все же проявили наиболее способностей в политической борьбе. Уничтожали «амановцев», как во времена Мардохея и Эсфири.

Кто это делал? И тут народная молва была недалека от правды. Нельзя сказать, конечно, чтобы этим делом занималось все стотысячное еврейское население Киева. Но все же расстреливали «русских по списку» евреи. Да, кровожадные жиды, наполнившие киевские чрезвычайки. Но если бы в этих местных чрезвычайках не было ни одного еврея, то и тогда все же эти расправы были бы делом еврейских рук по той причине, что коммунистическая партия, от лица которой все это делалось, во всероссийском масштабе руководилась евреями.

Как бы для того, чтобы это подчеркнуть, в Киев летом 1919 года приезжал Бронштейн-Троцкий. Он выступал публично, сказав речь. У слушавших эту речь остались незабываемые воспоминания. Это был кровожадный призыв уничтожать «врагов». Одних убить, а других «зажать» так… ну словом так, как их зажали в Киеве.

Такова была, значит, директива центра: физическое и моральное убийство «врагов» рекомендовал правомочный министр коммунистической партии. К кому же должно было применить это кровавое зажатие? Бронштейн-Троцкий перечислил намечаемые жертвы по сословиям и профессиям. И когда слушатели расходились с этой страшной лекции, у них за сгорбленной спиной трепетало жуткое чувство: призыв Троцкого означал избиение русской интеллигенции. Да, потому что перечисленные им сословия и профессии насчитывали в своих рядах подавляющее число русских.

И избиение произошло. Особенно при этом пострадал суд, которому, должно быть, мстили за дело Бейли-са. Безумцы! Ведь этот киевский суд в конечном итоге оправдал Бейлиса. Разумные евреи должны были бы поставить памятник сему суду, где-нибудь под «Стеною Плача» в Иерусалиме. А они вместо этого поставили киевский суд просто «к стенке».[12]

При таких условиях вышел «Киевлянин» 21 августа, то есть через три дня после занятия Киева. В городе было сильное напряжение. На улицах, в нескольких местах одновременно, узнавали и ловили «Розу-чекистку», молодую жидовку, прославившуюся своими кровавыми подвигами; чрезвычайки дымились свежей кровью, вернее сказать смрадом сотен откопанных трупов; торжественно хоронили офицеров, убитых в бою под Киевом, в бою с полком, состоявшим исключительно из евреев. Среди такой обстановки еврейский погром мог разыграться каждую минуту. «Киевлянин» начал поэтому со статьи «Мне отмщение и аз воздам», в которой проводилась мысль, что суд над злодеями должен быть суровым и будет таковым, но самосуд недопустим.

По счастию, до самосуда не дошло. Кто видел Киев 1905 года, когда погром разыгрался после того, как «политические жиды» сбросили царскую корону и порвали портреты царей в городской думе, те считали, что погром неминуем перед лицом раскрытых чрезвычаек. Но по той ли причине, что население было до такой степени психически измучено, что у него не хватало даже силы мстить; по той ли причине, что «амановцы», то есть те страстные элементы, которые могли бы быть зачинщиками погрома, были чрезвычайкой уничтожены; или, наоборот, потому, что люди находились в таком радостном умилении по поводу своего освобождения Добровольцами, что рука не подымалась омрачать светлые дни злобной местью, — но погром не разыгрался в эти дни; и не осложнил положения деникинцев в течение первых двух месяцев после занятия ими Киева.

За это время город оправился: улыбка появилась в его лице. Жизнь восстанавливалась, несмотря на то, что боевой фронт проходил совсем близко от Киева, и грохот орудий часто доносился до бедных киевлян, как некое memento mori.[13]

Восстанавливались всевозможные учреждения. Вышли и другие газеты, кроме «Киевлянина»; возобновила свою деятельность городская дума.

Нельзя сказать, чтобы политическое еврейство, за ошибки которого всегда приходилось расплачиваться просто еврейству, на сей раз упустило случай совершить очередную гаффу. Вместо того, чтобы выступить с открытым, резким и прочувствованным осуждением евреев, заливших Киев русскою кровью, оно, политическое еврейство, заняло позицию угнетенной невинности. Евреи, мол, ничего плохого не сделали, оправдываться им не в чем… Мало того, оно мостилось сейчас играть ту же роль, как при блаженной памяти «революционной демократии», то есть во времена керенщины. При этом наглость некоторых личностей переходила всякие пределы. Был некий Рафес, член городской думы, известный тем, что летом 1917 года произнес в киевской городской думе фразу: «Если дело будет идти о том, чтобы рубить голову контрреволюции, то знайте, что мы будем вместе с большевиками». Этот Рафес теперь, в 1919 году, «при правлении Добровольческой Армии», как ни в чем не бывало и в крайне арогантном тоне выступал в городской думе в качестве одного из отцов города. Ни он, ни другие политические евреи, очевидно, или не понимали, или не хотели понимать, что именно эта контрреволюция, которой они собирались «рубить голову», сейчас находилась у власти; и что она дала по великодушию своему возможность функционировать «революционно-демократической» городской думе и выходить всяческим еврейским газетам.

Ту же роль, то есть до крайности раздражающую, играла вновь образовавшаяся «Лига борьбы с антисемитизмом». Это учреждение могло бы оказаться полезным, если бы оно с места заявило urbi et orbi:[14] «антисемитизм в данное время свирепствует потому, что значительное число евреев (да будут прокляты они и дети их до седьмого колена!) вошли в состав обширной шайки убийц и насильников, именующей себя коммунистической партией».

Такое заявление, несомненно, оказало бы умиротворяющее влияние на русскую психологию Вместо этого «лига» занялась подсчетом жертв погромов (в это время в провинции громили главным образом петлюровцы, но и деникинские части кое-где уже произвели резню), не соображая, что считать погибших евреев еще не время, потому что никто не подсчитывал еще, да и не мог подсчитать, бесчисленных русских жертв. Кроме сего, сия лига занималась обелением евреев, вместо того, чтобы, захватив инициативу в свои руки, напечатать поименные списки евреев-чекистов с прибавлением: анафема им во веки веков!