Мольберт в саду Джоконды - Антон Валерьевич Леонтьев

– А не кажется ли вам, что проще всего доказать свою невиновность, опередив убийцу и тех, кто за ним, вернее, за ней стоит, отыскав оригинал «Моны Лизы»?

И, помолчав, добавила:

– Ведь копию, которая висит в Лувре и которую все считают подлинником, сто с лишком лет назад написала моя бабка, кстати, ваша тезка, Елизавета.

Мона

Всю свою жизнь я придерживалась мнения, что если ставки в игре максимально высоки, то обязательно надо принять в ней участие.

Не то чтобы я была азартным человеком, вовсе нет, скорее всего, даже наоборот: про меня все всегда говорили, что у меня интеллект преобладает над эмоциями, я просчитываю все на десять ходов вперед, люди для меня ничто и никогда никто не знает, что у меня на уме.

Это не так. Я стараюсь просчитывать все на два, от силы три хода вперед, потому что десять – это удел суперкомпьютера, каковым я не являюсь.

А в остальном, наверное, злые языки правы. Вероятно, я не самый приятный человек из всех живущих, однако я никогда не ставила перед собой цель быть таковым.

Моя цель, как я уже отметила выше, принять участие в игре с максимальными ставками – и сорвать банк.

Оказаться в числе проигравших в мои планы не входит.

Однако я реалист и всегда понимала, что графини Монте-Кристо из меня, Моны Лаце, не выйдет. Потому что таковым в массе своей приходится рано или поздно переквалифицироваться в управдомы.

Ну, или, в моем случае, – в приватные секретарши и частные референты.

Получить возможность сесть за стол, за которым идет игра по максимальным ставкам, не так-то просто. Вернее, очень даже сложно.

И, если уж на то пошло, нереально.

Такой шанс выпадает, не исключено, раз в жизни. А может и вообще не выпасть, если активно не искать его.

А я искала. Активно искала.

Причем с самого детства.

И думаю, что наконец-то нашла.

Никто никогда не знает, что у меня на уме – сущая правда. А собственно, почему кто-то должен знать? Вы что, так хотите, чтобы другие знали, что на уме у вас?

Вот то-то же.

Почему с самого детства? Потому что с самого детства мне стало понятно, что надо использовать и развивать в себе те возможности, которые были заложены то ли генами, то ли провидением, то ли случайностью.

* * *

– Мона! – раздался капризный голос накачанной силиконом в губы, груди и, вполне вероятно, прочие, моему взору, к счастью, недоступные части ее организма четвертой супруги моего нынешнего работодателя. – Принеси мне бокал апельсинового сока!

Я с умилением, переходящим в ненависть, которую, однако, тщательно скрывала за своей нордической внешностью и очками в оранжевой (мой любимый цвет) оправе, посмотрела на несчастную девочку, которой я годилась пусть не в матери, так в старшие сестры или тетки, и произнесла ровным тоном (впрочем, тон у меня был всегда ровный, даже в моменты душевного волнения, а их не наблюдалось никогда):

– Апельсиновый сок содержит слишком много сахара. Это, Карина, негативно скажется на вашей идеальной фигуре. Поэтому лучше гранатовый.

Четвертая супруга моего работодателя то ли с восхищением, то ли с раздражением посмотрела на меня и произнесла:

– Пупсик, она всегда такая зануда?

Мой босс, находившийся в салоне того же президентского люкса отеля «Георг V» на Елисейских Полях, не отрывая взгляда от экрана своего мобильного, пробурчал:

– Всегда. Поэтому Мона на меня и работает. Делай, как она говорит, и не прогадаешь!

Однако четвертая супруга моего босса, бывшая, не в пример третьей, действительно капризной и избалованной (хотя, общаясь с третьей, теперь уже бывшей, я была уверена, что именно она капризная и избалованная, но это еще до того, как мой работодатель решил жениться в четвертый раз, причем спонтанно, в Копенгагене, где это возможно без особых проволочек, не спросив на этот счет моего мнения), завернутая во что-то белое, пошлое (якобы стильное) и в перьях, вытянулась на длиннющем диване и заканючила:

– Хочу апельсинного сока, хочу апельсинового сока, хочуапельсиновогосока…

А ее любимая собаченция, эта крошечная, на редкость уродливая фурия в сверкающем (не стразами – настоящими бриллиантами!) ошейнике, которая то и дело норовила меня укусить и которой мне хотелось свернуть голову, примостившаяся тут же, на длиннющем диване, деловито подтявкнула.

Мой босс, оторвав наконец свою массивную бритую голову от экрана мобильного, произнес:

– Мона, пусть получит свой апельсиновый сок!

– Немедленно получит, Мона! Немедленно! – вставила четвертая супруга, и ее собаченция снова подала голос.

Я вышла, чтобы отдать распоряжение. Вообще-то в мои обязанности гастрономические мелочи не входили, и даже третья супруга моего работодателя не смела донимать меня таковыми, однако четвертая превзошла ту и по глупости, и по мерзопакостности, что было практически невозможно.

Но главное, чтобы мой работодатель был доволен. Судя по избороздившим его лоб глубоким морщинам, это было далеко не так. И он уже явно раскаивался, что не спросил перед спонтанной свадьбой моего профессионального мнения.

* * *

Мой босс был одним из так называемых олигархов, правда, второго или даже третьего ряда. Даже фамилия у него была подходящая: Воротыйло. Когда-то Юрий Дмитриевич Воротыйло, в самом деле воротил многомиллионными сделками в нефтегазовом бизнесе, имел доступ к сильным мирам сего, с каждой секундой увеличивая свое и без того огромное состояние, и не без причины считал себя королем жизни и царем Вселенной.

Но, как случается почти у всех королей и царей, неожиданно грянула революция. То ли не с тем сделку заключил, то ли с кем-то не поделился, то ли возомнил себя слишком всемогущим, однако практически в одночасье Воротыйло потерял часть своих активов и, что гораздо опаснее, свое положение и доступ к телу.

Вернее даже, к Телу.

Сам являясь хищником, он утратил хватку, потерял бдительность – и оказался слопанным еще более крупными и безжалостными монстрами бизнеса и политики.

Поэтому ему пришлось на какое-то время даже покинуть Москву, затаившись в своем швейцарском шале, переждать бурю рейдерских захватов своих предприятий и ураган судебных преследований, договориться с теми, кто уже активно дербанил его бизнес-империю, о том, что же останется ему самому, попытаться реактивировать старые связи и минимизировать потери.

Он не был ни плохим бизнесменом, ни плохим стратегом, просто время его прошло, и Воротыйло, смирившись с этим, что далось ему гораздо легче, чем ожидал он сам, заключил кулуарную сделку, перестал являться фигурантом ряда уголовных дел, уступил филейные части своей и без того зажеванной и отчасти даже переваренной уже кем-то гораздо более могущественным бизнес-империи и, сохранив кое-какие активы в