По зову сердца - Джин Стоун

В животе у нее роились бабочки. В детстве она как-то нарисовала этих бабочек: желтые, оранжевые, голубые, зеленые крылья лупят по розовым внутренностям. Правда, одно обстоятельство ее тогда удивляло: если они так лупят, то почему же ей не щекотно? Почему хочется плакать, а не смеяться? И почему такое случается каждый раз накануне какого-нибудь ответственного события, когда надо читать стихотворение в классе мисс Уинслоу или впервые беседовать с хозяйкой «Ларчвуд-Холла»?

Конечно, к моменту приезда в «Ларчвуд» Джесс уже знала, что бабочки эти — лишь симптом нервного напряжения, которое сводит с ума, поскольку его невозможно снять.

Сейчас она хорошо сознавала, кто в ближайшие двадцать четыре часа способен свести ее с ума. Дамы из аристократического клуба, все эти Селии Бойнтон, Дороти Сандерс, Луизы Кимбалл и им подобные. Бывшие подруги. Джесс разошлась с ними и приобрела новый социальный статус: разведенная, работающая, не обедающая между гольфом и теннисом, не убивающая время.

Теперь она шила шторы для роскошных домов, в которых когда-то развлекалась, и тратила душевные силы на поиски оставленной дочери. Между тем возможно, что та давно стала взрослой женщиной.

Так почему же Джесс стоит и раздумывает, что надеть завтра? В чем ей предстоит вернуться в престижный Гринвичский клуб, членом которого она в свое время состояла, перед тем как окончательно изменить социальное положение?

Впрочем, незачем беспокоиться: и Селия Бойнтон, и Дороти Сандерс, и Луиза Кимбалл появятся в клубе не раньше чем через месяц, а то и полтора, когда деревья снова зазеленеют, а винный погреб наполнится, то есть когда откроется очередной сезон.

Достав из шкафа синее платье, Джесс решила, что выбор сделан. Да и какая разница, кому придет в голову смотреть, как она что-то измеряет и записывает? В конце концов, все эти дамы никогда и не были ее подругами. Разве сравнишь их с Пи-Джей, Джинни и даже Сьюзен, с которыми вместе пережито столько бед?

Вспомнив, что в мире у нее есть по крайней мере один настоящий друг, Джесс прошла в спальню, направилась к телефону, взяла с ночного столика записную книжку и набрала номер в Лос-Анджелесе. Она эгоистка, ибо забыла про своего единственного друга, которому, между прочим, сейчас по-настоящему плохо, одиноко, тоскливо.

— Говорит Джинни, — послышался голос на другом конце. — Оставьте, пожалуйста, сообщение и не забудьте назвать номер вашего телефона. Записных книжек я не люблю, а память стала совсем дырявая.

Би-и-ип.

Джесс невесело улыбнулась.

— Джинни, — сказала она в трубку, — это Джесс. Я хотела узнать, как у тебя дела… Кстати, Филип согласился взяться за мое дело. Позвони, когда сможешь.

Затем Джесс начала гладить, удивляясь, насколько ей стало лучше от одного только звука голоса Джинни. Теперь она чувствовала себя не такой одинокой.

Джинни переключила телевизор с «Колеса Фортуны» на новости Си-эн-эн, потом обратно и сказала в экран:

— Дела у меня идут хорошо, мисс Джессика. Спасибо за внимание.

«Хорошо, насколько возможно». Она слышала, как Консуэлло сказала это одному типу, желавшему немедленно купить фирму Джейка. Так Консуэлло ответила на его расспросы о душевном и физическом здоровье Джинни.

Она провела ладонью по спутанным волосам, по серой фланелевой штанине. Интересно, а могут ли быть хороши дела женщины, муж которой упал замертво?

Теперь Джинни переключилась на канал «Открытия», где шел увлекательнейший репортаж о любовных играх североамериканских ласок.

Джесс знала, что если успеет решить все вопросы до обеда, то, выскользнув на улицу, не встретит никого из знакомых. Разумеется, кроме Уэнделла. Между прочим, работодатель Джесс, Уэнделл, гомосексуалист средних лет, всегда неплохо относился к ней и, видимо, считал Чарльза, как и большинство других членов клуба мужского пола, надутым эгоистичным ничтожеством.

В этом отношении Уэнделл, безусловно, был прав.

Темно-зеленый с вкраплениями масляно-желтого, решила Джесс, внимательно осматривая банкетный зал, где постоянно проводила скучные вечера, сидя рядом с надутым эгоистичным ничтожеством. Она принужденно улыбалась и делала вид, что великолепно проводит время. А потом все кончилось. Когда Мора пыталась покончить с собой, Джесс и Чарльз с поля для гольфа помчались в больницу. Мора потеряла ребенка. Брак Джесс рухнул, поскольку фундамент его прогнил.

Впрочем, нет — он был гнилым с самого начала. После этого Джесс уже не приходилось утруждать себя, латая дыры и поддерживая видимость семейного счастья.

— Ну как, выбрали? — обратился к ней Уэнделл.

Джесс тряхнула головой, чтобы избавиться от образов прошлого, и показала ему образец материи:

— Темно-зеленый для мужских глаз и масляно-желтый для нежных женских.

— Ха-ха! — воскликнул Уэнделл. — Нежных женских! Мне казалось, вы должны лучше их знать.

— Я думаю, — продолжала Джесс, — взять для драпировки зеленый с желтыми цветами и желтой каймой. Деревянная обшивка и обивка стульев в тех же тонах.

Уэнделл кивнул:

— Что ж, я в вас верю, дорогая. Только скажите мне потом, какого цвета должны быть скатерти и салфетки. Диссонанса нельзя допустить, правда?

«Правда, — подумала Джесс. — Никаких диссонансов в клубе „Лисьи горы Гринвича“.

— В столовой делаем так же? — осведомился Уэнделл. Ее внимание отвлекли голоса за дверью. Она взглянула на часы: десять двадцать. Нет, светские дамы не приехали бы так рано.

— Ну, что скажете? — осведомился Уэнделл.

— Да, — ответила Джесс. — То есть нет. В столовой сделаем по-другому. Полагаю, там должен доминировать масляно-желтый и вкрапления интенсивно-синего и бледно-голубого.

— Прекрасно.

Голоса стихли, и шаги стали удаляться. Джесс решила, что это скорее всего поставщики.

— Так вот, — продолжала она, стараясь не обращать внимания на чертовых бабочек в животе. — Синий — агрессивный цвет, поэтому для столовых его используют редко, но сейчас появилось очень много чудесных оттенков…

— Не сомневаюсь, все будет на высшем уровне, — перебил ее Уэнделл. — А сейчас, дорогая, мне пора. Вам нужна помощь с измерениями?

— Нет, Уэнделл, спасибо. Грейс дала мне цифры, так что я просто хочу подстраховаться, перед тем как заказывать ткань.

Он кивнул, поднял руку и вышел. Джесс обрадовалась, что он не сказал ей: «Как приятно вновь вас видеть», или «Милая, вы чудесно выглядите», или еще какую-нибудь пошлость, принятую у членов клуба.

Она посмотрела на часы. Очень хорошо, можно выйти отсюда до одиннадцати, а значит, ни с кем не столкнуться. Джесс вытащила тетрадку, куда собиралась записать результаты измерений, и нацарапала в ней: «Банк, зал, большая стена», — достала рулетку и направилась к окну.