Двадцать пять дней на планете обезьянн - Владимир Витвицкий

Шимпанзун он увидел издалека — косые лучи бесконечного северного заката пронзают светлую и еще неплотную листву, и аллея от этого кажется полосатой, а фигуры прохожих изменчивыми. Приближаясь, Шимпанзун как бы мигала в этом теплом свете, сияла в его глазах, а он, не забывая о цвете розы и принимая волнующую его субъективность, соответственно волновался и любовался ею — в такт света и тени. У киоска было легче — там или пан, или пропал, а здесь свет и тень, и быстрая их смена, вот он и растерялся, немного, от этой игры. Чувствуя себя полным да к тому же напряженным валенком, он молча протянул подошедшей обезьянне белую розу.

— Где-то это я уже видела, и кажется, совсем недавно, — приветливо улыбнулась Шимпанзун, однако в глазах ее блеснула необходимая, но незлая издевка — не без этого, а в голосе зазвенел вопросительный смех, — дежавю?

— Жулемашпасизжю, — попытался пошутить и выбраться из своего войлочного состояния Примат, — вот только цвет другой.

— Я заметила, спасибо, — чувствуя в его поведении войлок и понимая причину, еще лучезарнее улыбнулась прекрасная обезьянна. — А почему белая? Не скажу когда, но школу я уже закончила.

— Я понимаю, — все еще борясь с непослушными валенками, оправдательно согласился на вид суровый обезьянн, — захотелось белую подарить, вот и все. Понимаю, что не совсем к месту, но устоять не смог. Цветок очень понравился… А тебе?

— И мне. Спасибо за цвет, и за цветок.

Хитрец Примат применил первое "ты" — он же не бабник, и для него это относительно трудно. Да еще валенки мешают!

— Нет, если не нравится, то можно помадой подкрасить, — не на шутку валенкообразно расшутился он.

— Или лаком для ногтей?

— Перламутровым? — сквозь стихающий свист улетающих за границы парка валенков предположил отважный сегодня обезьянн.

— Я уже начинаю разбираться в твоих вкусах.

О! Это ответно "ты"? И валенки, преодолев трудные границы, упали в океан, намокли, утонули. Только вкус здесь ни причем — он подсмотрел, а она это видела. Но что говорить, в общем-то, не очень важно, важно что слушают и отвечают, и не важно — что.

— Так быстро? — якобы удивился приободренный обезьянн. — И спасибо — я рад слышать, что у меня есть вкус. Правда, во мне уже поселилась ревность — ты всегда так наблюдательна, со всеми?

Ответное дежавю? О! О! О!

— С интересными мне людьми.

Но все-таки некоторая скованность осталась. Или это просто статичность?

— Пройдемся? — желая разрушить неподвижность, то есть помеху устремлений, предложил Примат.

— Пройдемся… а куда?

— А не все ли равно? Слишком уж Тоталитарин ботинками блестит, и мне кажется, подслушивает. И подглядывает тоже.

— Стесняешься?

Шимпанзун улыбнулась, а он не ответил. Они пошли по аллее, по той, которая половина. Там меньше обезьянн и больше тени, а в конце недлинная лестница в несколько широких ступеней, и эта лестница имеет — такое случается у обезьянн, свой тайный смысл.

— Ты мне про школу напомнила…

— Кто кому напомнил, — усмехнулась в белую розу Шимпанзун.

— Да, конечно, — поспешил согласиться Примат. — В школе, если ты помнишь, не только учатся…

— Я помню, я еще не такая старая.

— Извини, — опять поторопился он. — Так вот, классе, кажется, в восьмом, мы с друзьями начали бегать за девчонками. Какие-то романы завязывались, скорее — показательные… Тем более я был подающим надежды чемпионом, кем, в общем-то, и остался. Влюблялись — а как же, не без этого. Время пришло.

— Время виновато?

— Конечно. И тогда само-собой родился прием борьбы с неловкостью первой встречи, так это назовем. Хочешь, испытаем? Я вспомню старое, а ты узнаешь что-то новое.

— А это не опасно?

— Я буду рядом.

— Это и пугает, — снова спряталась за белую розу Шимпанзун. — А это испытание, оно не сложно? Я ведь чемпионка без всяких надежд. Не хочу погибать в расцвете лет, — объяснила она.

— Ничуть не сложно, — попытался успокоить ее Примат, — вот послушай: гуляешь со своей возлюбленной, кормишь ее мороженым…

— Интересная подробность.

— Запомнил. Ешь, естественно, и сам, и незаметно, случайно, то есть ненарочно подводишь ее к какой-нибудь лестнице — размеры не важны. Чем меньше — тем смешнее. И тут начинаются страхи: "Посмотри, какая крутая! А ступени какие неудобные! Дай руку, а то упадешь! Держись, а то разобьешься!" Хватаешь возлюбленную за руку, и… вниз, или вверх. Без разницы. Смешно и весело, а главное — первый барьер сломан и синдром преодолен, к последней ступеньке вся скованность исчезает. Все, такой вот простой приемчик.

— Интересный метод. А мы не к лестнице случайно идем?

— Именно случайно! Вон она, затаилась совсем рядом.

— Лестница в кустах?

Примат кивнул, уличенный в праведной лжи. Лестница в несколько ступеней, и он, встав на первую, честно протянул руку помощи прекрасной обезьянне. Символизм, но часто именно символы остаются в памяти и со временем наполняются глубинным смыслом. Шимпанзун, подчиняясь предложенным ей правилам игры, поймала его руку. Глаза, улыбки, белый цвет — они шагают вверх, рука в руке, ну а когда настанет секс — игра для взрослых, то очарование руки исчезнет, и это тоже правило.

На верхней ступеньке Шимпанзун остановилась, обернулась, как бы прислушиваясь к чему-то у себя за спиной.

— Ты ничего не слышишь? — спросила она у Примата, заглянув в его степные глаза.

— Нет. Сердце громко стучит, — простодушно признался он.

— А ты послушай. Там, внизу, падают обломки первого барьера.

— Торопиться не будем? — промедлил с догадкой счастливый и бравый обезьянн.

— Не будем, — спокойной улыбкой поблагодарила за догадку красивая своей обезьяннской природой обезьянна.

13. Резьюм.

На этом завершился четвертый день на планете обезьянн. Казалось бы, сухой отчет, протокол наблюдений за началом взаимодействия одной из пара-форм, его и ее, Примата и Шимпанзун. Но для них это был длинный день — такие случаются в жизни. И его трудно размолоть на отдельные пылинки, чтобы потом удобнее рассматривать в зеркальный телескоп, здесь не поможет даже электронный центрефуг.

Землянин! Если в твоей жизни не было длинных дней — ты зря прожил эту жизнь, бросай все и беги их искать. Ну а если захочется конкретики, то зачем утомлять ожиданием угрюмого читателя — читай Минздрав. Но если ты, о земной или очень уж приземленный читатель, осилил четвертый день Мезли — то выходит, что ты не Бандер Л.? А если осилила, то не Ванна К.? Выходит, что так.

А в этом дне было еще много чего: белая ночь, еще лестницы, со смехом внизу и наверху, касание Олнцеса горизонта, открытая волна, спокойная по случаю белой ночи и хорошей погоды, и намек на летние сумерки — пора домой. Все как у людей, в смысле — как у обезьянн.