Пять семей. Взлет, падение и возрождение самых могущественных мафиозных империй Америки - Селвин Рааб

до конца 1980-х годов, как подлинное Почетное общество, населенное достойными людьми, которым в противном случае было бы отказано в продвижении по службе и богатстве из-за их этнической принадлежности и скромного происхождения. В романтизированных воспоминаниях Аккеттуро его поколение мафиози прибегало к убийству и силе в крайнем случае и только за серьезные нарушения правил Козы Ностра. Он отказался обсуждать сообщения следователей о том, что ему было известно как минимум о тринадцати бандитских убийствах. Он предпочитал изображать из себя ненасильственного капо, посвятившего себя защите непонятой, но почтенной организации. «Не было ничего прекраснее жизни, — с горечью говорит он. — Нас интересовали деньги, но мы не ставили их выше чести. Ребята, которые учили меня, никогда бы не подумали обмануть кого-то в сделке или в игре в кости или карты. Они играли по старым правилам, потому что хотели, чтобы игры и сделки продолжались вечно».

Давление правоохранительных органов в конце концов поставило Аккеттуро перед мучительной дилеммой: погибнуть в тюрьме или отказаться от своих обетов, став крысой. Он не сомневался, что при его прежних уважаемых начальниках он вынес бы тюремный приговор и до самой смерти соблюдал бы кодекс омерты. «Это не был всеамериканский путь. Это была жизнь, которую я выбрал, и я считал себя человеком чести и придерживался бы ее всегда».

Но, придумав вымышленные причины для его убийства, Гаспайп Кассо и Вик Амузо разрушили веру Аккеттуро в священные принципы Козы Ностра. Он рассудил, что они, а не он, были предателями и перебежчиками, и поэтому его отречение было оправданным.

Мафиозная жизнь Аккеттуро была комфортной до того, как федеральные и государственные органы перешли в наступление на мафию. «Тогда мы были дисциплинированы, скоординированы и организованы лучше, чем они, и мы воспользовались этим. — Он улыбнулся, вспоминая те прекрасные годы, когда правоохранительные органы были слабы. — Теперь все наоборот. Эти парни скоординированы вместе, и мы пытаемся убить друг друга».

По его мнению, при более эффективном руководстве семья Луккезе могла бы противостоять правительственной кампании и преодолеть ее. Будучи непосредственным свидетелем резкого распада и упадка боргаты, Аккеттуро критиковал кадры, сформированные в 1980-х и 1990-х годах, как более преданные жадности и наркоторговле, чем почитаемым правилам поведения мафии. Он выделил Гаспайпа Кассо как главную фигуру, стоящую за внутренней аномией, которая привела к распаду Луккезе. «У Кассо и его людей не было ни подготовки, ни чести, — скорбно размышлял Тумак. — Посмотрите на след, который он оставил после себя. Он готов продать душу за деньги. Он выбросил старые правила в окно. Все, что он хотел делать, — это убивать, убивать, получать все, что можешь, даже если ты этого не заслужил. Это главная причина, почему мы распались».

46. Пижамная игра

Почти каждый день седеющий, потрепанный мужчина выходил из краснокирпичной многоэтажки в Гринвич-Виллидж и осторожно переходил улицу. Обычно рядом с ним находились один или два человека, которые помогали ему преодолеть расстояние в двести футов по Салливан-стрит. Обычным местом назначения этого сутулого человека был мрачный клуб при магазине, где он коротал часы за игрой в карты. В большинстве дней он был одет неприметно: мешковатые брюки, рабочие ботинки, ветровка, шерстяная шапочка. Но бывало, что в мягкую погоду он выходил на улицу, казалось, дезориентированный, в пижаме, халате и тапочках. В уличной одежде или в пижаме его иногда сопровождал и помогал ему брат, римско-католический священник и общественный деятель в Нью-Йорке.

Для прохожих и жителей близлежащих домов помощь, которую оказывал небритый мужчина средних лет во время своих коротких прогулок по району, выглядела как сострадательная забота со стороны близких родственников и друзей. Его мать и брат охарактеризовали своего шатающегося родственника, который бормотал про себя, пускал слюни и открыто мочился на тротуары, как психически и физически неполноценного.

Эти прогулки в пижаме были обычным делом в 1970-х и 1980-х годах для бывшего боксера-тяжеловеса, который, по свидетельствам множества врачей и психиатров, к пятидесяти годам страдал от поврежденного сердца и слабоумия, корни которого уходят в органические повреждения мозга. Родственники характеризовали его как жалкого, пьяного в стельку бывшего бойца с IQ около 70.

У странного человека с Салливан-стрит было некое невидимое измерение. Поздно вечером его можно было найти в таунхаусе за миллион долларов, одетого в шелковый халат или спортивный пиджак, абсолютно вменяемого и контролирующего свою судьбу. В течение трех десятилетий он симулировал психическое заболевание. Невероятный обман был призван помочь ему избежать судебного преследования и тюремного заключения за его истинное призвание. Он был Винсентом «Чином» Джиганте, одним из самых стойких и тиранических магнатов мафии.

Другие мафиози выдавали себя за законных бизнесменов, Фрэнк Костелло пытался прикинуться джентльменом, Джон Готти и Аль Капоне — общественными благотворителями. Чин Джиганте был единственным мафиози, который притворялся сумасшедшим.

Редко появляясь на публике, за исключением коротких прогулок по Гринвич-Виллидж, затворник Джиганте был для Коза Ностры версией эксцентричного или полубезумного Говарда Хьюза, параноика, который в последние годы жизни управлял миллиардным бизнес-конгломератом, уединившись в номере отеля в Лас-Вегасе. Рассчитывая своим необычным поведением замаскировать свою настоящую роль босса мафии, Джиганте контролировал семью Дженовезе в конце двадцатого века. Он управлял многопрофильной преступной корпорацией, которая стала главной мафиозной боргатой страны, ее щупальца глубоко проникли в мафиозные семьи Филадельфии, Буффало, Новой Англии и Среднего Запада. С незаконными доходами, превышающими 100 миллионов долларов в год, банда Дженовезе под управлением Джиганте была незаслуженно названа в правоохранительных кругах «Лигой плюща» и «Роллс-Ройсом» американской мафии.

Коварный, вероломный и скрытный, Джиганте при малейшем намеке на предательство потворствовал избиению солдат, соратников, всех предполагаемых врагов. За одно лишь произнесение его имени или прозвища подмастерья и подражатели подлежали казни. За все время своего долгого пребывания на посту босса Джиганте сделал лишь одно исключение из своего правила — убивать любого, кто хоть отдаленно подозревался в переходе на сторону правительства. Исключением был не человек, а его соратник, работник семьи, к которому Джиганте относился почти как к сыну. Это был единственный раз, когда он нарушил свое железное правило наказывать потенциальных предателей, и он жестоко поплатился за то, что пощадил этого единственного человека. В конечном итоге это стоило ему империи преступного мира.

Гринвич-Виллидж и район рядом с Нью-Йоркским университетом и парком Вашингтон-сквер в Нижнем Манхэттене были местом, где Винсент Джиганте становился мальчиком и мужчиной. Его отец, Сальваторе, гравер ювелирных изделий, и мать, Иоланда, швея, эмигрировали из Неаполя в 1921 году. Они поселились в районе улиц Салливан, Томпсон и Бликер,