Полковник Гуров. Компиляция (сборник) (СИ) - Леонов Николай Иванович

– Настя жила по адресу: 3-й Завокзальный проезд, дом 15, - добавил Лев. – Ты продолжай, Стас.

– Найденов приехал на похороны. Я со стариками в деревне поговорил, так они рассказали, что плакал он как ребенок. А Ольга на колени перед ним бухнулась и умоляла простить ее за то, что не сразу ему поверила. О чем шла речь, никто не понял.

– Домработница случайно услышала разговор Зинаиды с дочерью о том, что Настя не переживет роды, и рассказала об этом дома племяннице, а та позвонила Найденову и предупредила его, – объяснил Гуров. – Видимо, Ольга сразу зятю не поверила, а когда поверила и послушалась его, было уже поздно.

– Понятно. Малышку назвали в честь матери, и так на свет появилась еще одна Анастасия Михайловна Зорькина. Ольга с ней осталась в Алексеевском, а Найденов с Михаилом после похорон в Белогорск вернулись. Только Михаил через некоторое время тоже к ним перебрался. Жили они вместе со стариками, то есть родителями Ольги, а Найденов им деньги раз в месяц посылал и иногда сам приезжал. Продолжалось это побольше года, а вдруг потом все изменилось. В деревне все обо всех знают, так что сведения точные. Деньги стали приходить каждую неделю и очень для тех мест большие, а еще два раза в месяц посылки с разными консервами, конфетами и вещами для девочки. Приезжал Найденов, правда, редко и только на один день, но, в общем и целом, Ольга с Михаилом и малышкой жили и не тужили. А потом в стране начался бардак.

– По-моему, он раньше начался, – поправил его Воронцов.

– Значит, он в это время до деревни докатился. Члены колхоза стали требовать свои доли, принялись делить имущество и, сколько муж Веры ни убеждал их, что пропадут они по отдельности, они таки все между собой раздербанили. Потом продали за бесценок и земельные наделы, и технику, деньги пропили и стали потихоньку разбегаться, кто куда. Глядя на то, как рухнуло дело всей его жизни, муж Веры получил тяжелейший инфаркт и умер еще по дороге в больницу. Так она осталась одна. Ни тебе прежнего уважения, ни денег, потому что от прежней зажиточной жизни колхозников и помину не осталось.

Деревня начала загибаться. И на фоне всеобщего бедствия только Зорькины жили и в ус не дули. Очень сильно их за это все полюбили!

– Подождите, у нее же внучка Диана была? – напомнил Савельев.

– А это песня отдельная, я сначала с Верой закончу. Ей деваться из деревни было некуда, родители всей этой свистопляски тоже не выдержали и ушли один за другим, она стала прикладываться к бутылке и по пьяному делу сгорела в собственном доме вместе с ним и всем добром, что у нее еще оставалось. А вскоре после этого и Ольга с мужем и малышкой уехали. Покупателя на дом в обнищавшей деревне найти было невозможно, так Михаил заколотил окна и двери досками крест-накрест, поклонились они отчему порогу, сходили на кладбище с Настей-старшей попрощаться и убыли. А куда, никому не сказали. Хотел я на кладбище сходить, а старики мне сказали, что раньше Найденов в день смерти Насти каждый год приезжал, и на могилку они все вместе ходили, чтобы ее прибрать. На ней крест стоял, как в деревнях принято, а кроме него еще и плита лежала, но не мраморная, гранитная или металлическая, потому что сопрут ведь за милую душу, а из какого-то непонятного материала. И надпись на ней была: «Прости нас, родная, что не уберегли тебя. Папа, мама, муж, дочь». А года через два после того, как Зорькины из деревни уехали, появился Найденов, да не один, а с рабочими какими-то. И гроб они привезли огромный и роскошный. Раскопали Настину могилу и ее гроб прямо в новый и поставили, а потом уехали. То есть перезахоронил он ее где-то в Москве. Первая часть Марлезонского балета закончена, и дайте мне что-нибудь попить, а то скоро охрипну.

Воронцов, на правах хозяина, бросился заваривать ему чай, а Крячко тем временем продолжил:

– Заинтересовались Дианой? Тогда слушайте. Она росла пацанкой: драки, заборы, чужие сады и так далее. С девчонками не дружила, только с мальчишками, но с теми, бывало, дралась до крови. Да и сама была больше на мальчишку похожа. Чтобы она не хулиганила, дед ее в разные спортивные секции при школе запихивал, и дело у нее пошло. Она в третьем классе училась, когда ее на каких-то соревнованиях в Волгограде заметили и предложили определить в спортивный интернат, на что дед с бабкой с радостью согласились – устали выслушивать жалобы от односельчан на ее художества. На лето они ее к себе все-таки забирали, и тогда она отрывалась по полной. Она 81-го года рождения, привыкла к тому, что ее дед – величина, а тут все рухнуло. Приехала в очередной раз летом, а тут тебе ни деда, ни прежнего положения, и бабка – вполсвиста. Ну, тут ей вообще раздолье, что контроля никакого нет, и дала она деревне жару так, что мужики, собравшись, ее отловили и беспощадно выпороли в буквальном смысле этого слова, а потом посадили в автобус до Волгограда и всерьез предупредили, что, если еще раз в деревне появится, они ее просто утопят. Это было летом, а зимой Вера на пожаре погибла, так Диану, видимо, настолько всерьез проняло, что она даже на похороны бабки не приехала. И тут встал вопрос, что с Дианой делать, из родных-то никого не осталось. Обратились к Ольге, не хочет ли она стать опекуном, а та, цену Диане хорошо зная, стеной встала. Нет, и все! Она мне Настеньку испортит! Узнал я все это и поехал в Волгоград. И должен сказать тебе, Федорыч, если бы не твой звонок, то я бы там не один день промыкался, пока все узнал.

– Дело общее, за что же благодарить? – отмахнулся Воронцов.

– В общем, так. Диана и до этого не подарок была, а после того как ее из родной деревни выгнали, словно с цепи сорвалась. Бабкину смерть спокойно восприняла, даже не плакала, но тут возник еще один вопрос: кто будет платить за интернат? Ольга отказалась, вот Диану и определили в детдом. Что она там вытворяла, не знаю, выяснять не стал, и так ясно, что пай-девочкой не была. Вышла она из него, стала работу искать и встретила бывшего преподавателя из спортинтерната. Тот ее приютил, о чем сам потом не раз жалел, и поспособствовал тому, что она попала на трехмесячные курсы, после которых устроилась контролером в волгоградский СИЗО.

– Так вот откуда она все уголовные тонкости знает! – воскликнул Воронцов. – Она не сиделая, она по другую сторону решетки была!

– Вы и это знаете? – возмутился Крячко.

– Стас! Все потом! Я тебя умоляю, продолжай! – попросил Гуров.

– В общем, проработала она там до 2002 года. Я с ее бывшими сослуживцами беседовал, так все в один голос говорят, что она была очень злая и без всякого повода жестокая. Если могла безнаказанно сделать человеку больно, то шанса своего не упускала. Нареканий на нее было много, но держали ее потому, что она на всех ведомственных соревнованиях, вплоть до зональных, брала призовые места по стрельбе. А по области так вообще первого места никому не уступала. Да и в других видах спорта была не из последних. А ушла она после того, как избила одну старую авторитетную воровку, Вальку Угрюмую, – у меня все ее данные записаны. Диана ей что-то сказанула, та с высоты своего воровского авторитета ответила, и Диана ее уделала так, что она потом в больничке умерла. Скандал удалось замять, но уголовники-то знали, кто Угрюмую «замочил». Вот Диане открытым текстом и сказали, что жить ей осталось считаные дни, потому что такое не прощают. Она уволилась по собственному желанию и в тот же день уехала из Волгограда. Ксерокопия ее личного дела прилагается. Кстати, ее пальчики там тоже есть, потому что она во время шмона общей камеры отличилась и лапала то, что не надо. Вот и пришлось ее и еще несколько человек дактилоскопировать, чтобы их отпечатки от других отсеять. И эта мразь – единственная родственница Лавровой. Других нет! Зуб даю!

– Ксерокопия где? – в один голос с нетерпением воскликнули все, даже доселе невозмутимый Ребров.

Не ожидавший такого энтузиазма Крячко с изумлением уставился на них, а потом несколько растерянно произнес:

– В сумке! В кабинете!