Знак убийцы - Вероника Руа

— Вплоть до того, что входит один в клетку леопарда? — спросила Леопольдина с ироничной улыбкой.

В углу собака и оба кота заинтересованно и явно недоверчиво следили за разговором.

Норбер посмотрел на Леопольдину, потом на Алекса.

— Вы подозреваете, что… Да нет… вы бредите!

— У тебя были все основания отделаться от него, — свистящим голосом произнес Алекс. — Во всяком случае, мы, Леопольдина и я, знаем об этом.

— Что вы вообразили себе? Когда произошел несчастный случай, я работал в процедурном зале.

— У тебя есть свидетели? — жестко спросила Леопольдина.

— Нет. Но я еще не спятил.

— Мы знаем твою позицию по поводу защиты животных, — продолжил Алекс. — Всем известно, что Алан плохо относился к ним в зверинце. Можно легко сделать вывод.

— Если точно, вы в нем нуждаетесь! Как все ясно… Да, я считаю, что жизнь животного так же ценна, как жизнь человека. Да, я считаю шокирующим, что убийство человека расценивается как преступление, в то время как убийство животного не считается серьезным проступком. И да, я верю также, что животное часто более достойно уважения, чем человек. Прежде всего — у животных никогда не было рабства, расизма, пыток и геноцида. Вот оно, преимущество человека… Именно это я сказал полиции.

— Следовательно, для тебя уничтожить человека, приносящего вред, не так уж серьезно! — воскликнула Леопольдина, вскакивая.

— Ты не должна делать такой вывод! — вскричал Норбер. — Можно подумать, что я слышу Аниту Эльбер!

— Она тоже… умерла… И при обстоятельствах тоже весьма странных, — заметил Алекс.

— Вы просто больны. Я отказываюсь продолжать этот разговор.

На столе в гостиной валялась фотография с оборванными уголками: в иракской тюрьме Абу-Грейб американка в солдатской форме держит на поводке заключенного. На месте реальных лиц чья-то торопливая рука приклеила другие.

Леопольдина и Алекс без труда узнали в роли американки Алана, а у пленного было лицо Норбера. Леопольдина встала перед Норбером и сунула ему в глаза фотографию:

— А как быть с этим? По-твоему, мы больны, да?

Норбер метнул на нее яростный взгляд, но ничего не ответил.

Согласно компьютеру, в молекулярно-генетической лаборатории профессор Осмонд закончил свои анализы в 23 часа 41 минуту. Известно только одно: то, что подверглось тщательной проверке самой точной аппаратурой в молекулярной генетике, была бирка, которую он снял с пальца Аниты Эльбер.

Многие в этот вечер работали допоздна или по крайней мере бродили по «Мюзеуму». Так, к примеру, окно лаборатории профессора Флорю светилось всю ночь. И похоже также, что лейтенанты Вуазен и Коммерсон тоже кружили около большой галереи эволюции.

Наконец, журналист Люсьен Мишар, после того как расспросил многих служащих «Мюзеума» о несчастном случае, редчайшем в истории зверинца, работал не покладая рук над своей статьей, предназначенной для рубрики «Разное» в завтрашнем номере. К тому же некоторые свидетели сочли нелишним припомнить преступление, совершенное накануне вечером в самом чреве «Мюзеума». Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание журналиста и побудить всерьез заняться делом.

СРЕДА

Если наука в один прекрасный день станет господствовать одна, легковерные люди будут иметь только легковерных людей науки.

ГЛАВА 17

Скрытые полумраком, несколько сотен лиц внимали обстоятельному докладу молодого ученого, который с помощью графических таблиц распутывал клубок десятков геометрических фигур.

— Таким образом, профессор Хо Ван Ксан сумел сформулировать свою теорию множественности миров. Эта смелая теория ставит под вопрос некоторые концепции, связанные с идеей о Вселенной законченной и измеримой. Она позволяет заново приблизиться к теории Большого Взрыва,[31] выдвигая гипотезу о более или менее организованном хаосе. Если б эти воззрения подтвердились, нам пришлось бы рассматривать исходную основу в ином аспекте, который уже не будет ограничен только строгим дарвиновским детерминизмом. Эту загадку профессор Хо Ван Ксан не успел разгадать, и продолжить его дело надлежит молодому поколению ученых.

Выступление было принято аплодисментами. Зажгли свет. Словно потеряв чувство ориентации, присутствующие крутили головами направо и налево, пытаясь понять, в каком мире они находятся. После путешествия на края Вселенной, или, скорее, в иные миры, возвращение на Землю было благодатным.

Переполненный амфитеатр Вернике, в котором было двести пятьдесят кресел, собрал весь научный цвет «Мюзеума», некоторые из пришедших отдать последний долг профессору Хо Ван Кеану даже стояли. Среди присутствующих был и Питер Осмонд, еще более небрежно одетый, чем обычно, всем своим видом демонстрировавший скептицизм. Он не был сторонником рискованных обобщений, и теории Хо Ван Ксана, несмотря на их оригинальность, не вызывали у него энтузиазма. Сам он еще затруднялся определить контуры Вселенной и уточнить происхождение в ней одного метеорита, в то время как некоторые… Все это казалось ему… абракадаброй. При этой мысли он улыбнулся.

А через два ряда от него, напротив, один мужчина, открыто выражая свою враждебность, в раздражении стучал по подлокотнику. Осмонд узнал в нем Эрика Годовски, похожего на Че Гевару. Около входа в амфитеатр он заметил одного из полицейских, которые допрашивали его накануне вечером. Чуть дальше — отца Маньяни, он опоздал и сидел в последнем ряду. Питер Осмонд был доволен, что не оказался рядом с ним: несмотря на уважение, которое он испытывал к научным познаниям священника, он не стремился всенародно афишировать свою близость с ним. Тем более что приход его самого сейчас не остался незамеченным. Одни приветствовали его, другие круглыми от удивления глазами поглядывали на него издали. Такое демонстративное восхищение всегда очень смущало американца. К счастью, Лоранс Эмбер, помахав рукой, пригласила его сесть рядом с ней…

Внимание Питера Осмонда обратилось к помосту, где Мишель Делма с микрофоном в руке готовился взять слово. На верхней части черного табло была спроецирована фотография седеющего мужчины азиатской внешности, он доверчиво улыбался.

— В свете прослушанного сообщения, — начал Делма, — мы можем оценить, до какой степени будет недоставать профессора Хо Ван Ксана научному сообществу…

Чей-то четкий голос прозвучал в тишине:

— И религиозному!

Напряженная тишина повисла в зале. Все оглядывались, ища, откуда могла прозвучать эта фраза.

Директор «Мюзеума» нахмурился:

— Прошу прощения?..

Эрик Годовски встал, все головы повернулись к нему.

— В какой степени Хо Ван Ксана будет недоставать научному сообществу, ведь его исследования носили главным образом духовный характер?

— Профессор Годовски, — ответил Мишель Делма, — прискорбно, что мы упрекаем человека, которого нет среди нас, и он не может защитить себя, мы знаем ваши воззрения, но мы собрались здесь, чтобы почтить память большого ученого, а не для того, чтобы обвинять его. Никогда профессор Хо Ван Ксан не смешивал свои внутренние убеждения со своей работой.

— Простите меня, — с иронией сказал Годовски. — В таком случае, я надеюсь, что в своих множественных мирах он по крайней мере, вероятно, нашел рай, который искал. — Возмущенный ропот покрыл слова Годовски. Однако это нимало не смутило его. — Но все же стоило бы вспомнить, какую роль сыграл Хо Ван Ксан в создании Научного общества, в котором, чего некоторые, может быть, не знают, нет ничего научного, кроме названия. Я обращаюсь особенно к тем из присутствующих здесь, кто сотрудничает в его симпозиумах и публикуется в его журнале «Параллели». Я полагаю, это касается и вас, господин директор.

На этот раз присутствующие загалдели. Мишель Делма вынужден был повысить голос.

— Я думаю, мсье Годовски, что ваши замечания абсолютно недостойны…

— …недостойны Научного общества? — оборвал его Годовски. — Надеюсь! Я не смешиваю науку и религию, господин директор! Я не участвую в бесполезных симпозиумах, таких как «Наука и буддизм» или «Конец Дарвина». И я не ищу Бога на каждом углу на улицах, как Лоранс Эмбер со своим «космическим притяжением»! Это нагромождение всякого вздора! — закричал он, потрясая, словно вещественным доказательством, книгой. — У Лоранс Эмбер, как и у всех членов Научного общества, нет иной цели, кроме как разрушить фундаментальные базы научных знаний, чтобы заменить их самыми худшими суевериями! Можно подумать, что мы вернулись на полвека назад, в эпоху досужих вымыслов Тейяра де Шардена![32]

Аплодисменты смешались с возмущенными выкриками. Осмонд повернулся к Лоранс Эмбер, она, побледнев, встала.