Афганский дневник - Виктор Верстаков

— Нет, революция ничего не нарушила, — вернулся к вчерашнему разговору Опарин. — Она логично продолжила то, что начиналось давно, еще в начале века. Давай вспомним: в 1913 году с прогрессивной программой выступили офицеры и чиновники — младоафганцы в Герате; тогда было арестовано и доставлено в Кабул двести человек, всех их приговорили к смертной казни. Но с приходом к власти Амануллы-хана дело младоафганцев продолжилось. В 1921 году было окончательно отменено рабство, годом раньше был принят закон, запрещающий ранние браки, покупку жен, обязательный переход вдов к брату умершего. Проводились реформы образования и культуры, уничтожались все титулы, и устанавливалось единое обращение «азиз» — дорогой. Афганистан одним из первых в мире признал Советскую Республику, а мы первыми признали независимый, освободившийся от английского влияния Афганистан. Были, конечно, приливы и отливы и в наших отношениях, и во внутреннем развитии Афганистана. Но самое главное, что от поколения к поколению афганцев передавались и крепли добрые традиции. В итоге появились люди, которые сумели поднять страну на апрельскую революцию 1978 года. Настоящие люди — преданные, отважные. Сегодня мы стоим с ними плечом к плечу, и лично я в этих людей верю, — закончил Опарин. Но подумав, добавил: — А вообще-то, суха теория, мой друг… Я, конечно, тоже кое-что своими руками делаю. Но надо бы тебе поговорить с Валентином Занятновым — он практик получше меня. Жаль, Валя сейчас с батальоном в горы ушел…

На этих словах мы с Опариным и простились: я ринулся в штаб узнавать о ближайшем вертолете к Занятнову, Александр вызвал уазик и поехал в город — там, по утренней сводке, что-то произошло, да и афганские пионеры заждались, наверно, своего азиза майора.

8. Герои времени

…Прокудина встретил в том же месте — у порога приаэродромного домика, в той же позе — со скрещенными на груди руками, в той же одежде — полувоенной, полудомашней. Узнав, что лечу к батальону в горы, бесстрастно молвил:

— Значит, со мной, — и ушел в дом.

Буквально через минуту вернулся преображенным: в шарообразном шлеме со светозащитным забралом, в новеньком голубом комбинезоне, в высоких ботинках с металлическими застежками, на правом бедре — пистолет. Сколько встречаюсь с армейским народом, а никак не привыкну к таким вот мгновенным превращениям. Что-то здесь от древнерусского богатырства: сиднем сидел Илья Муромец тридцать три года, встал — и уже не крестьянин, а богатырь, воин.

Дробится в кабине рассеченной лопастями солнце, стелется внизу однообразное серое море холмов, тень вертолета ныряет в темные глубокие распадки, перескакивает с вершины на вершину, снова ныряет. Сигнальный оранжевый дым увидели со второго захода, посадочная площадка была крохотной, но на удивление ровной. Прокудин резко повел машину вниз — в облако взметнувшейся под лопастями пыли, смешанной с дымом. Едва я успел выпрыгнуть из дверцы на землю, вертолет рванулся вперед, пронесся над самым гребнем холма, круто пошел вверх.

Медленно развеялась пыль, и открылись взгляду люди, к которым спешил. Вертолетным вихрем унесло пару вещмешков, хозяева обескураженно погнались за ними, остальные посмеивались — нечего рты разевать.

Занятнова узнал не сразу. Да и других солдат и офицеров, с которыми встречался внизу, узнать было мудрено: пропыленные, осунувшиеся, и одежда явно не парадная. Кто бывал в горах, знает, что это такое — идти напролом через гребни, ущелья, россыпи гигантских камней. Зияли свежими дырами маскировочные халаты, пропылились до белизны хлопчатобумажные полевые куртки, кое у кого не выдержала горная обувь — разинули рты ботинки.

Вчера батальон буквально штурмовал высокую острую гору, называемую между своими Зуб, подъем был труден, за него дома можно было бы получить разряд по альпинизму, но здесь не до разрядов. Утром пошли, а точнее, побежали, местами даже заскользили вниз: начался обратный путь к лагерю, он в Афганистане всегда хуже прямого — сказывается усталость, люди могут ослабить внимание.

Но пока — привал, воспоминания, шутки. Вспоминают, как ночевали на вершине Зуба, где во флягах замерзала вода и не было ни щепки для костра. Спали там вповалку, прижимаясь друг к другу, и все равно мерзли, вставали, ходили. «Только уснул, вдруг тяжесть какая-то: это вы, товарищ майор, мне на голову наступили. Вскакиваю, смотрю — сам на чьей-то голове стою…»

— Приготовиться к движению, — отсмеявшись, командует майор Валерий Нестеров. — Замыкающей — рота старшего лейтенанта Богданова.

— Вот отличная команда, — довольным голосом говорит высокий краснолицый сержант, расправляя на плечах лямки тяжелой рации.

Рота Богданова — это разведчики, сейчас с ними идет и Занятнов. Спрашиваю разрешения, пристраиваюсь. Движемся цепочкой, в затылок друг другу, другие цепочки уже пылят далеко впереди. Наш маленький строй открывает командир приданного инженерно-саперного взвода лейтенант Геннадий Мундуть; в Афганистан он попал сразу после военного училища, которое окончил с отличием, доволен, что работы по специальности более чем хватает, так что за квалификацию можно не опасаться, а остальное его по молодости лет не тревожит. На привалах и в пути Геннадий любит бормотать одну и ту же фразу, которая, видимо, его умиляет и придает сил: «Сплав науки и отваги — инженерные войска».

Замыкают ротную цепочку два старших сержанта: тот, что несет рацию, — Николай Михнов и его друг — смуглый, тонкий Юрий Никитин.

Многое удивляет приезжего человека в Афганистане. Экзотическая природа, бедолажная жизнь горцев и кочевников, пыль, которая порой без единого дуновения ветерка сама собой поднимается и висит в воздухе, древние, разрушенные еще Чингиз-ханом крепости, гигантские каменные будды Бамиана, мечети Герата и Мазари-Шарифа… Но всего памятнее для меня, военного журналиста, стало открытие характеров моих сверстников — советских воинов. Им выпали тяжелые испытания, и эти испытания оказались по плечу нашим ребятам.

Помню, как счастливо жаловался дней за пять до этих гор, в другом районе Афганистана, замполит разведподразделения Борис Лукашенко: «Проблема — оставить суточный наряд в лагере, когда в горы идем. Других, мол, берете, а мне отсиживаться?» После разговора с Лукашенко я расспросил одного такого строптивца — рядового Николая Оношу. Смутился, ответил уклончиво: «Так ведь скучно без ребят оставаться в лагере». Высоких слов действительно в Афганистане из наших не произносит никто — ни солдаты, ни офицеры. Выполняют долг, не отвлеченный какой-нибудь, а конкретный: перед страной, перед всей армией, перед друзьями-одно-полчанами.

…Вверх-вниз, с гребня во впадину и снова на гребень — так час за часом, километр за километром идет батальон. К полудню поднялись на очередную вершину, привал. Михнов и Никитин уселись рядышком и сразу заспорили: деревцо, под которым сидят, это боярышник или дулана? Не особо прислушиваясь к доводам, пытаюсь понять, чем же так похожи эти ребята? Михнов на год младше, необщительнее, любит шутливую, «южную» интонацию. Кто-то неподалеку швырнул на землю вещмешок, Михнов скосил глаза: «Миш, дорогой, пыли и без тебя много». Родился и вырос в Симферополе, окончил профессионально-техническое училище, слесарь-монтажник. Никитин скупее на слова, свое мнение отстаивает сдержанно: если, мол, дулана, то объясни, чем она по науке должна отличаться от боярышника? На долгую паузу друга улыбается, впрочем, без видимого торжества. Призывался из Казахстана, тоже выпускник ПТУ, сын директора промкомбината. А похожи оба сержанта заметной уверенностью в себе, особой выправкой умелых и видавших виды солдат.

Любопытно, что и сам Занятнов в горах почти не отличается от своих ребят ни внешне, ни манерой поведения. Никто ни к кому здесь не подлаживается, а проблемы поколений нет и в помине. Лишь один раз подполковник повысил голос: когда на боярышник (дулану) вскарабкался за ягодами кто-то из саперов, повис там, как обезьяна-ленивец, и первого приказания слезть не расслышал.

Солнце поднялось в зенит, тень под спорным деревом сократилась до диаметра кроны, а тут еще налетел ветер, закружил по вершине пылевой смерч. Михнов и Никитин, не прекращая спора, ушли менять наблюдателей. Через пару минут смерч умчался к другой вершине, стало ясно и тихо, и в этой тишине вдруг засвистели пули. Команда Никитина «Укрыться» и доклад Михнова прозвучали почти одновременно:

— Шесть человек возле отдельных деревьев, расстояние полтора километра!

Доклад приняли с пониманием: раз полтора километра, то стреляют на авось, их личное дело. Все же доложили по рации командованию, и начались встречные вопросы: что за люди, чего хотят, почему стреляют?

— Товарищ подполковник, разрешите у них запросить, требуются ли наши биографии и состав семей? — о напускной серьезностью обратился Михнов к Занятнову.