Афганский дневник - Виктор Верстаков

— Вячеслав Евгеньевич, я об этом чертовом самолете уже думать не хочу. Без всяких эмоций. Невозможно работать. Куда ни зайду — почтовик да почтовик. Нас зачем сюда доставили, почту поджидать?

— Думаю, не только за этим. Но у тебя такой расстроенный вид, будто уже знаешь, что метеорологи в скором времени ни окошка, ни форточки не обещают.

— Быть того не может. Давай к ним сходим.

— Зачем ходить, когда только что звонил? Не обнадеживают. Если появится, мол, просвет, то известим. Давай лучше поговорим о том, что ты увидел строгим взглядом политработника в одном из вверенных мне подразделений. Факт твоего визита в аккумуляторную мне уже известен. Согласен, Николай Иванович, аккумуляторы заряжать надо, но не за счет здоровья людей — оно всего дороже.

— У меня через двадцать минут совещание, Вячеслав Евгеньевич.

— И у меня тоже. На воздухе пока погуляем, заодно и вопросы решим.

Шли двое молодых, в общем-то, людей, внешне выглядевших почти мальчишками. Правда, Жуков более плотен, чуть заметно сутулится, и, когда снимает фуражку, видно, что светлые тонкие волосы возле висков слегка поредели. Но не бывать ему солидным, пока с годами не выцветет открытая, доверчивая синева глаз. Мамыкин пониже, строен, жилист. Совсем без напряжения держится прямо, будто только что вернулся с плаца, где день-деньской отрабатывал строевую стойку. Правда, чуть больше обычного сутулится сейчас Жуков, и покраснело от горных ветров, проявив под тонкой кожей сетку кровеносных сосудов, лицо Мамыкина…

А почтовик все же прилетел. После ужина. Но Мамыкин его проспал. Весь день держался, хотя предыдущей ночью прикорнул всего часа на три. К вечеру, однако, почувствовал, что пружина может перекрутиться. Тем более что в эту ночь запланировал проверку караульной службы.

В дощатой комнатке политработников, где только потому умещались четыре кровати, что поставлены были в два яруса, попыхивала самодельная экономичная печь-труба на солярке. Температура была в самый раз, но, если бы даже в комнате пошел снег, Мамыкин бы не оторвался от письма. Сидел в майке, в трусах. Читал торопясь, пропуская слова и целые предложения — по смыслу. Сын нормально… Никто не болен… Соскучились… У Жуковой, Славиной жены, молоко пропало. Стоп, почему? «Слух прошел, что вы там… Жена очень волнуется за Славу. Да и состояние у нее после тех родов сам знаешь какое. Вчера была у нее, она тоже писала письмо, но сказала: не хочет Славу волновать. Ты тоже ему ничего не говори, у вас и без наших бед забот много».

Теперь можно было перечитать письмо спокойно, без волнения и спешки, радуясь относительному благополучию родного семейства. Но не шла из головы мысль о Жукове. Три месяца уже сыну, а он и не видел его почти, зато переживал с каждым днем все сильнее, будто что-то предчувствовал. Понятно, не пропадет малыш: женщины в гарнизоне дружные, помогут молодой матери. А все же очень жаль Вячеслава, и без того у него нелегкая судьба.

О детстве Жуков вспоминал неохотно. Сказал однажды про детдом где-то в Эстонии. Сообщил, что восьмилетку заканчивал в интернате. После работал каменщиком-монтажником, жил в строительном общежитии. Веселел, вспоминая знакомство с будущей своей женой: прознал как-то, что в вечерней школе учится симпатичная девушка, заявился прямо в класс, попал на урок математики. Вызвался решать уравнение и решил. А когда учитель спросил: «Вы новенький?» — думал-думал, как объяснить ситуацию, и в конце концов брякнул: «Нет, я погреться зашел…» Так и остался в вечерней школе, закончил ее, а на той девушке со временем женился.

— Я, в общем-то, человек не слишком честолюбивый, — признался однажды Жуков. — Но самолюбивый. Какой смысл дожидаться наказания, когда можно сделать порученное задание в полную силу?

Мамыкин знал, что основа здорового самолюбия Жукова — любовь к своему делу. Не случайно же с приходом Вячеслава в подразделение не было ни единого перебоя в тыловом обеспечении. Возможное ли дело — даже во время полевых учений сухие пайки оставались нетронутыми, успевали готовить десанту горячее. И какой ценой достаются эти блага, Мамыкин тоже знал, сам Жуков порой питался всухомятку, спал урывками, рисковал жизнью на горных дорогах…

Мамыкин вдруг ткнул кулаком подушку, быстро оделся. Затягивая ремень, увидел на табуретке матерчатый сверток, прочитал свою фамилию — еще и посылка. «Ну, чего опять придумала жена… Только бы сладостей не напихала…»

Распоров шов, вытряс на стол пироги, оставил записку соседям по комнате, чтобы не церемонились, сунул похудевший и вдруг булькнувший пакет в карман куртки, вышел на улицу.

…Майор Вячеслав Жуков добрался к почтовому самолету, когда еще гудели моторы и крутились винты, подсвеченные красными огнями рулежной полосы. Вместе с почтой самолет доставил и кое-какое имущество, его нужно было принять, проверить, распределить. Водитель Жукова рядовой Юра Гальбович отыскал-таки в мешке адресованное майору письмо, но тот, поблагодарив, сунул конверт в нагрудный карман и словно бы забыл о нем, не распечатал даже в кабине, когда ехали по бетонным плитам обратно к лагерю. Только спустя полчаса Жуков, закончив дела, влетел в свою маленькую, сплошь — от пола до потолка — бетонную, без окон комнатку, сдернул на ходу портупею, расстегнул верхние пуговицы серо-зеленой десантной куртки, торопливо разорвал конверт. Скользнул глазами по строчкам, перевернул лист, взглянул на дату и только после этого расслабленно опустился на грубый некрашеный табурет. «…А жена Коли Мамыкина приболела, но ты ему ничего не говори: она об этом просила. За нас не волнуйся, у нас все нормально. Целуем…»

Жуков перечитал письмо, встал, открыл дверь на улицу. Было время вечерней прогулки. Дружно гремели сапогами невидимые во тьме роты, звучали строевые и не совсем строевые песни. Неплохо заканчивался очередной день полевой жизни, удачный день — даже почтовик прилетел. Вот только письмо он привез не очень веселое: плохо у друга в семье. И ведь ничем не поможешь — даже утешением. Конечно, Мамыкин не такой человек, которого утешают. Сильный парень, сам свою судьбу делает и откровенничать про личные дела не любит.

Для самого Жукова Мамыкин более чем друг — почти крестный отец сына. Три месяца назад, когда рожала жена, Николай дежурил в гарнизоне. Родовые схватки у жены начались в субботнюю полночь, но военная санитарная машина встала на полпути — подвел двигатель. Тогда Мамыкин высадил из единственной дежурной машины проверяющего, помчался на квартиру Жукова, успел…

И вот теперь у самого Николая дома беда, но нечем помочь ему, даже сообщать жена запретила.

Вечерняя прогулка закончилась. Солдаты, толкаясь, подшучивая, ныряли в низкие брезентовые тамбуры палаток, откуда на мгновение вырывался луч света, выхватывая из темноты очередную могучую фигуру. Скоро лагерь уснет, настороженнее будут спрашивать часовые у проходящих пароль.

Жуков отошел от двери, снова сел на табуретку, почти машинально застегнул на куртке пуговицы. «Ну, приболела. Чем же Коля ей отсюда может помочь? Пусть считает, что дома порядок… Однако на службе говорим правду, а тут получается — от плохих вестей оберегаю».

Вячеслав невесело усмехнулся, встал, потянул со стола портупею. В дверях едва не столкнулся с Мамыкиным.

— Вячеслав Евгеньевич, тут такое дело… Ну, в общем, посылку жена подкинула, а я не ужинал, да и ты, наверно, тоже. Так что доставай кружки да и чайничек на всякий случай поставь. Попутно разговор есть. Правда, не очень веселый…

— А я к тебе собрался идти и, похоже, по такому же поводу. Письмо?

— Письмо, — неторопливо выкладывая на стол сверток, ответил Мамыкин. Вскинул голову, тихо спросил: — Жена или сын?

— Жена.

— Что-нибудь серьезное или простуда?

— Не знаю, попробуй сам прочесть между строчек, — сказал Жуков, протягивая конверт. — У моих-то что?

— Молоко пропало. Да, в общем, тоже сам читай.

Несколько минут офицеры сидели молча — читали.

— Вячеслав Евгеньевич, — прервал ставшую тягостной паузу Мамыкин. — Думаю, тебе надо слетать в гарнизон. Нет, не только ради жены, — быстро добавил он, заметив удивленный взгляд Жукова. — Надо же выбивать оборудование для аккумуляторной. Подойдем утром к командиру, он наверняка согласится.

— Заманчиво. Но это любой мой прапорщик сделает, так что не полечу. А вот тебе бы пора: тушь кончается, краски, бумага. Ты за эти вещи ответственный, тебе и лететь.

— Самолично за всем не налетаешься, — поколебавшись, ответил Мамыкин.

Ужинать офицеры не стали. Мамыкин вызвал шофера и уехал проверять посты. Жуков пошел к походной кухне, где что-то не ладилось с топкой. Спать оба легли под утро.

Всю следующую неделю почтовик летал регулярно.

Заметки по истории

(Продолжение)

Три с половиной десятилетия между первой и второй войнами с Англией принесли афганским эмирам новые земли на севере и западе, но вместе с тем — окончательную потерю Пешавара и других населенных пуштунами земель на востоке, что было записано в неравноправных договорах Дост Мухаммада с Ост-Индской компанией (афганский эмир обязывался «быть другом друзей и врагом врагов» компании, а сама она подобного обязательства на себя не брала). После смерти Дост Мухаммада, которого историки Афганистана называют почетным именем «Амир — и Кабир» («Великий эмир»), в стране настали тяжелые времена междоусобицы. В борьбе сыновей Дост Мухаммада за эмирский трон победил Шер Али-хан — сторонник преобразований и прогрессивных реформ, человек острого, живого ума, неплохо знавший историю, в частности историю Русского государства, из которой он почерпнул особое уважение к деятельности Петра Первого.