Живая вода - Юлия Александровна Лавряшина

Забыв о том, как жаждет расправы, Наташа уставилась на нее: «Она не помнит его! Так спокойна…» Об Арни нельзя было сказать того же, с ним явно что-то происходило…

– Ничего, если я сниму этот дурацкий костюм? – Заметив, как у Кати расширились глаза, Арни добавил: – Я под ним не голый, не бойтесь.

– Вы этим и зарабатываете на жизнь?

У Арсения дернулись губы, и к лицу прилила, кажется, вся кровь, что была в нем.

– Вообще-то я инженер, – пробормотал он.

«Когда ты этим гордился?» – подумала Наташа с некоторым презрением и напористо произнесла:

– Это достойное ремесло – устраивать людям праздники.

– Наверное. Снимайте же костюм. Действительно как-то нелепо сидеть за столом с Зайцем.

«Без Арни она превратилась в огрызок сухаря, – подумала Наташа с тоской. – Это он разжигал в ней огонь…»

Неуклюже выбравшись из комбинезона, Арсений повесил его на крючок в прихожей. Он остался в черных джинсах и синей футболке, похожий на студента, у которого не хватило денег уехать на Новый год домой и он вынужден прибиться к чужой компании. Только мельком взглянув на него, Катя вернулась к столику и достала третью рюмку.

– Может, решитесь? Забавно… На «мальчишниках» прячут девчонку в торте, а у нас будет мальчик.

Арсений наконец смог заговорить:

– Так это «девичник»? Тогда надо сказать тост…

– Погодите с тостом, – опомнилась Катя. – Мы же хотели разобраться с вашей головой! Что вас беспокоит?

«Ну давай! Посмотри в его глаза, да повнимательнее… Неужели ты ничего в них не видишь?» – От напряжения у Наташи уже сошлись лопатки, а Катино лицо оставалось таким же заботливо-спокойным.

– Да ерунда какая-то, – отозвался он небрежно. – Как будто сцену из фильма увидел… Или из чьей-то жизни…

Наташа подалась к нему:

– Может, из твоей?

– Да нет. Со мной такого не происходило. К сожалению.

– А вдруг ты забыл?

– Ты же понятия не имеешь, что там было, – рассердился он. – Такое, знаешь ли, не забудешь…

– Тогда… может, это еще случится?

Арсений посмотрел на нее как на приставучего ребенка:

– Такого вообще не бывает.

– Ты не спишь? – позвала она, не обернувшись. – Давай когда-нибудь поселимся здесь… Хотя бы в старости, когда денег накопим. Давай купим маленький домик. Не так высоко, как этот, мы ведь будем уже старенькими.

– Ста-а-инькая стаюшка, – протянул он дребезжащим голоском.

– Никуда от этого не денешься… Так вот, давай наш домик будет ниже по склону, но чтобы видно было и город, и море. Слушай, я просто пьянею от этих запахов!

– Вот и хорошо! Пьяненькая ты заводная. Иди ко мне.

– Нет, это ты вставай.

Она подвинулась, чтобы дать ему место у окна веранды:

– Ты послушай… Это и есть «музыка ночи». Раньше я не понимала, о чем идет речь. Мне казалось, это метафора. А здесь целый оркестр! Просто дух захватывает…

– Эй, – встревожился он и, сжав ладонями ее голову, повернул к себе. – Сердце не замирает? Помнишь, ты говорила, что оно проваливается куда-то, как на качелях?

Она солгала, глядя ему в глаза:

– Нет, давно уже не было. Да ты не волнуйся, разве в раю может случиться что-то плохое? Спасибо тебе…

– Сдается мне, это была твоя идея.

– Но ты заработал. Ты оббегал весь город.

– Почему родители никогда не возили тебя к морю? У них же были средства.

– Были. Но папа считал это баловством. У меня же было спартанское воспитание. Зимой и летом подъем в семь утра, зарядка, обливание. Я так боялась этого обливания, это у меня от страха сердце и начало замирать.

– Так все же замирает?!

– Нет. Сейчас нет. Правда! Не смотри на меня волком… Может, к морю пройдемся? Еще же не поздно.

– Смотри, если ты не устала.

– Нисколько! Ты же знаешь, стоит мне чуть-чуть полежать, и все проходит. А я уже полежала.

Сжав ее локоть, он строго сказал:

– Вернемся домой, пойдем к кардиологу.

– Нет, – заныла она. – Я ненавижу эти больницы! Ты не видел, где мои сандалии?

Грохнувшись на колени, он вытащил их из-под кровати и по-собачьи часто задышал. Она засмеялась:

– Хвост не шевелится!

– Отвалился потому что. – Он с кряхтением сел на пол. – Давай ногу. Как ты ничего не натираешь без носков?

– Хороша бы я была в носках!

– Тетя Маня с Дерибасовской. Нормально.

Она вскользь шлепнула его по макушке:

– Я тебе дам тетю Маню!

– Готово! – Выпрямившись, он обеими руками убрал с лица ее волосы. – Вот так… Обожаю твою гриву, но иногда мне хочется тебя обрить, чтоб лицо не закрывала.

Она лукаво наклонила голову:

– Зачем?

– Низачем. Просто твое лицо – это единственное, что я хочу видеть всегда. Каждую секунду.

…С веранды, которую они снимали, был отдельный выход. Они на цыпочках выбрались во двор, где в одиночестве бродил печальный дог с обвисшими ушами. Радостно ткнувшись носом в живот каждому, пес пропустил их к калитке, которая тяжело громыхала и скрипела, как ворота средневекового замка. Закрывая за собой, он корчил страшные рожи, и ей становилось смешно. Рассмешить ее было несложно, она только и ждала повода. Этот смех рождался не из пустоты, как часто бывает, а из готовности добавить миру веселой энергии. Она была из тех странных людей, которые верят, будто могут что-то значить даже в масштабах Вселенной. Иногда им это действительно удается.

О Вселенной вспоминалось, стоило им выйти из двора, затянутого, как навесом, виноградным вьюнком. Небо неслось на них – преувеличенно-звездное, чернильное, огромное до того, что привыкнуть к этому оказалось невозможно. Они жили здесь уже вторую неделю, а небо каждый вечер заставало их врасплох.

Узкая тропинка легко соскальзывала к морю, и приходилось бороться с собственным телом, чтобы не побежать. Они уже много раз ходили этим путем между перезревшими шелковицами, легкомысленными магнолиями и оцепеневшими в неведомой скорби кипарисами, но не уставали удивляться, до чего же другим все становится ночью. Мир был похожим на себя, но будто лишь созданным по образу и подобию дневного.

И в них самих от этой звучной темноты проступало нечто новое, начинало светиться, как фосфор, незаметный на свету. А впереди уже проявлялось море, сначала звуком, который еще и не слышался, но угадывался. Потом улавливалось его дыхание, всегда возбужденное, хотя и прохладное, но обещавшее даже не много – все. И это было одно из тех обещаний, в которые веришь.

Когда оно увиделось еще на спуске, у нее, как от внезапной встречи со старой любовью, сердце провалилось во что-то сладостное, не имеющее связи ни с временем, в котором они жили, ни с местом, где находились. Врачи называли