Удержать мою девушку - Анжела Снайдер

ты тогда галлонами ела мятное мороженое с шоколадной крошкой, — размышляю я, мои губы растягиваются в улыбке.

— Я не ела его с тех пор, как жила здесь, — говорит она, уставившись на миску так, словно это нечто гораздо большее, чем просто мороженое.

Печаль в ее голосе проникает глубоко в мои кости. Если она даже не могла побаловать себя своим любимым мороженым на протяжении многих лет, интересно, что еще она упустила? Но прежде, чем позволю себе зайти дальше и начать думать об этом дерьме, я выбрасываю эти мысли прямо в окно. Я не могу зацикливаться на этом сейчас, или испорчу этот момент, разозлившись. Я и так едва сдерживаюсь. Мне не нужно устраивать грандиозную вспышку гнева перед Селиной и пугать ее больше, чем я уже сделал.

— Ну, в морозилке есть огромный контейнер с мороженным. Так что в любое время, когда захочешь, оно твое, — предлагаю я.

Она нежно берет вазочку в свои нежные руки и зачерпывает немного мороженого в рот. Закрывает глаза и посасывает ложечку, наслаждаясь вкусом, прежде чем издать долгий стон удовлетворения.

Черт. Мой член дергается внутри моих штанов от звука, исходящего из ее горла. Лежи, парень, мысленно говорю я своему члену, пересекая комнату и садясь в кресло у окна.

Как только я сажусь, слышу, как Селина говорит: — Не могу поверить, что я не узнала тебя раньше. Просто… Ты выглядишь таким другим. Намного старше. Повзрослел.

— Я тоже не знаю, узнал бы тебя на той вечеринке, если бы не…

— Мои глаза, — догадывается она.

— Ага.

— Значит, ты не был на сто процентов уверен, кто я, когда спас меня от Джино?

Я качаю головой.

— Я знал, что он причиняет боль женщине. Это все, что имело значение в тот момент, и этот ублюдок заслужил то, что получил, — объясняю я опасно низким голосом.

Она вздрагивает от моих резких слов, возможно, вспоминая ту ночь и то, что я сделал, чтобы защитить ее. Я уже не тот невинный маленький мальчик, которого она знала тогда. Я сильно изменился за эти годы. Просто надеюсь, что мы сможем снова найти родство, как раньше. И я надеюсь, что она сможет преодолеть свой очевидный страх передо мной.

Я двигаю челюстью из стороны в сторону, прежде чем продолжить: — Я надеялся, что это ты после того, как столкнулся с тобой в коридоре, но я не был полностью уверен, пока не увидел родинку на твоей шее.

Она рассеянно протягивает руку, чтобы коснуться кончиками пальцев метки в форме сердца.

— Ты и это запомнил, да? — шепчет она.

— Я помню о тебе все, Лина.

При упоминании моего прозвища ее глаза расширяются от удивления. Я уверен, что ее так не называли с тех пор, как она жила здесь, и чертовски приятно снова иметь возможность называть ее так.

— Я так старалась забыть тебя, — признается она в порыве чувств. — Воспоминания о тебе были как самая сладкая пытка. В какой-то момент ты был единственным хорошим моментом в моей жизни, и мне было трудно заново пережить это в памяти, потому что я знала, что, вероятно, никогда больше тебя не увижу. Но иногда ты был просто спасительной милостью, в которой я нуждалась. Единственным, кто помогал мне пережить одни из самых ужасных периодов в жизни.

Я хочу спросить ее, где она была, но знаю, что ей нужно сделать это самой. Ей не нужно, чтобы я давил на нее, чтобы она рассказала свою историю. Итак, я тихо сижу в кресле, наблюдая, как она медленно ест мороженое, и просто наслаждаюсь нахождением с ней в одной комнате, когда все расставлено на свои места, и она по-настоящему трезва впервые с тех пор, как приехала.

— Нико, — тихо говорит она, и, клянусь, мое сердце перестает биться. Я не слышал, чтобы она произносила мое имя десять гребаных лет, и это как будто отдаленное воспоминание раскрывается глубоко в моем сознании.

— Как ты нашел меня? — спрашивает она.

— Чистая удача, — признаюсь я. — Когда твоя мама забрала тебя и исчезла, мы потратили годы, пытаясь выяснить, куда ты подевалась. Это было так, как будто ты просто взяла и исчезла. Как призрак. — Мои руки сжимаются в кулаки на коленях, когда я думаю о том, что сделала ее мать. Для Селины. Для моей семьи. Для меня. Для нас.

— Я должна была сказать тебе правду в тот день, когда она пришла за мной, — говорит она, прежде чем поставить на стол уже пустую миску. Просто осознание того, что она поела любимое мороженым, в некотором роде приносит мне умиротворение. — Моя мать уже однажды продала меня за наркотики, когда ваша семья спасла меня. А потом… она сделала это снова.

— Черт, — шиплю я. Я имею в виду, это была одна из теорий, которую я подозревал с самого начала, но услышать холодную, суровую правду, исходящую прямо из уст Селины…

— Она продала меня Константину Карбоне через несколько месяцев после того, как забрала отсюда, — говорит она с болью в голосе.

Мой мир внезапно перестает вращаться, все резко останавливается. Мне приходится заставить себя произнести следующие слова, потому что я поражен этой новой информацией.

— Ты была с ним последние десять лет?

Она кивает.

Черт. Я надеялся, что он совсем недавно запустил в нее свои когти, ради нее самой. Но тот факт, что она была с ним все время своего исчезновения, когда она была несовершеннолетней, всего тринадцати лет, такой юной, и невинной заставляет мою гребаную кровь вскипеть. Я чувствую, как гнев просачивается из каждой поры моего тела, мои мышцы вибрируют от неизжитой ярости.

— Вот сукин сын, — бормочу я себе под нос. — Затем я смотрю на нее и требую: — Расскажи мне все.

Я не могу больше ждать ни секунды. Мне нужно знать правду. Мне нужно точно знать, что произошло, чтобы я мог выжечь землю и все, что от нее останется, пока не найду этого ублюдка и не засуну его на шесть футов под землю, где ему, блядь, самое место.

Селина медленно опускает ноги и встает, поворачиваясь ко мне спиной, когда начинает говорить. Похоже, она не хочет видеть мою реакцию на ее историю, и меня это устраивает. В любом случае, я не думаю, что смогу сейчас скрыть от нее свои истинные чувства за непроницаемым лицом. Я всего лишь человек.

— В ту ночь мы пробыли в мотеле всего несколько часов. Моя мать исчезла из комнаты, вернулась на высоте воздушного змея и объявила, что мы уезжаем просто ни с того ни с сего. Я пыталась дозвониться тебе, но она