Заповедник - Патрик Лестевка

это так, и все, что я могу сделать, это принять решение, кому жить, а кому умереть, и жить с этим.

Это выбор, который сделал меня старым, когда я был молодым.

Я достаю свой .45 "Chief’s Special"[71]из наплечной кобуры и оказываю Дэйду такое же милосердие, какое я оказал бы бешеной собаке.

БАХ!

Середина лица Дэйда взрывается внутрь, пуля выбивает его зубы из затылка, коренные зубы и клыки отскакивают от листового металла, и там, где раньше было лицо Дэйда, остается только дыра, эта суровая пустота, а отдача отбрасывает его тело к задним дверям, которые выгибаются наружу, как бомбовый отсек, а затем тело Дэйда кувыркается по шоссе, мертвое темное перекати-поле.

- Господи! - кричит Малик, прижимая ладонь к уху. - Одди, какого черта...?!

- Просто езжай, чувак, - говорю я. - Доставь нас на ту парковку.

Никто ничего не говорит, пока мы въезжаем на парковку и перекладываем деньги в микроавтобус "Фольксваген", который мы припрятали там на несколько дней. Дикон устанавливает зажигательный заряд, который выпотрошит фургон "Шеви", уничтожив все улики. Мы едем в тишине в мотель на окраине округа Коламбия.

Общая сумма, включая кассы и хранилища, составляет $310 580. Почти восемьдесят кусков на человека, делится на четверых. У Тайни жена и ребенок в Су-Фолс; Малик обещает передать долю Тайни его вдове.

- Это не так должно было закончиться, - говорит Малик, когда я протягиваю ему пачки.

- Нет, не так. Но у нас нет одобренного сценария, сынок. Иногда все просто заканчивается так, как заканчивается.

Малик открывает дверь. Мы пожимаем руки, хлопаем друг друга по спине и проваливаемся в полуобъятие, которое является самым близким к нежности, на которую способны такие мужчины, как мы. Он смотрит на окутанный горизонтом округа Коламбия, затем на непрерывный участок асфальта, ведущий в противоположном направлении. Он знает, как и я, что нам ничего не светит ни в том, ни в другом направлении.

- Я бы в любое время пошел за тобой на край света, Одди, - говорит он. - Моя жизнь в твоих руках.

Он уходит. Дикон сидит на кровати.

- Я не должен был говорить это Дэйду, - говорит он. - Называл его "Параграфом-блядь-8". Не должен был этого делать.

- Не твоя вина, - говорю я. - Если человек делает ход, ну... мало кто из нас может сделать что-то, чтобы спасти его.

- Что случилось? - спросил Дикон. - Как он стал таким?

Я пожимаю плечами.

- Что касается конкретной истории Дэйда, я действительно не знаю. Все, что я знаю, это то, что во Вьетнаме солдатам говорили взять всю свою жалость, свое милосердие, свое сострадание и запереть их, пока они не перестанут быть частью их. Их учили заполнять эту пустоту эмоциями, которые им были нужны, чтобы выжить: жестокостью, ненавистью и яростью. Солдат, который провел достаточно времени в командировках, становился бесчувственным, понимаешь? Становился существом инстинктов: есть, спать, убивать. Просто винтиком в Большой Зеленой Машине[72]. Я видел таких людей, Дикон. Они существовали, и они были не совсем людьми.

Ранние сумерки висели над нетронутой землей через дорогу, пятна тускло-оранжевого цвета горели между деревьями.

- Я как-то читал о так называемом "Актe Уничтожения". Это обычное дело для солдат; они теряют связь с реальностью, перестают заботиться о жизни или смерти. Поэтому парень начинает вести себя безумно, идти на глупые риски, подвергать себя опасности, когда в этом нет необходимости, даже причинять боль тем, кто ему дорог. Пытаться покончить с собой окольным путем. Думаю, именно это и случилось с Дейдом. То же самое случилось с моим отцом во Вторую Мировую. Они были хорошими людьми. Слабыми, может быть, но хорошими людьми. Такое случается.

Дикон кивает.

- Просто, когда он застрелил тех копов... они были безвредны, и он должен был пойти и убить их? Я имею в виду, нет... - он яростно качает головой. - Где в этом, черт возьми, смысл?

Я обматываю резинкой толстую пачку купюр и бросаю ее на кровать.

- Мы всего лишь люди, Дик. У всех нас есть свой предел прочности. Почему Дэйд стал таким? Я, честно говоря, не знаю. Но люди - это наполовину дьяволы. Даже на три четверти.

Мы сидим в тишине некоторое время. Затем Дикон говорит:

- Ты спас мне жизнь, - oн констатирует это как простой факт. - Спас мне жизнь, и нет способа, которым я могу отплатить тебе.

- Спас твою жизнь, отнял жизнь Дэйда: все одно и то же, сынок, - я смотрю в окно, где тонкий слой снега покрывает пейзаж. - Это говенное дело.

- Он заслужил это.

- Мы все заслужили это.

Я пожимаю руку Дикону.

- Ты - хороший парень. То, что было с Дэйдом, не позволь этому съесть тебя. Ничего, что ты, или я, или кто-либо другой могли бы сделать. Убирайся отсюда, сейчас же.

В A-303 "Блэкдже"к мой подопечный Трипвайр повесил на меня прозвище "Одди", сокращение от Одиссей. И это глупо, но с годами я начал видеть себя древнегреческим героем: доверься мне, и я проведу тебя через сталкивающиеся скалы, отклоню песню Сирены, приведу тебя в безопасную гавань. Дай мне свою руку, доверься мне, и я отведу тебя домой. И до сегодняшнего дня я это делал.

За исключением того одного раза. Того одного раза в глубине джунглей, в крошечной деревне, где висели ободранные тела, и мы сражались с монстром, который убил двух моих людей и мог убить нас всех...

Стоп. Лучше не думать о тех временах.

Я беру такси до автобусной станции Дейл-Сити и сажусь на "Грейхаунд" до Питтсбурга. Мили уносятся прочь, и я пытаюсь заснуть, но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Дэйда, как он выглядел после того, как я его подстрелил, Дэйда с зияющей ямой на месте его лица. В почтовом ящике в Питтсбурге, самом близком к адресу, на который я претендую, я нахожу конверт с билетом на самолет, неподписанным чеком на пятьдесят тысяч и письмом:

Г-н Грант,

У меня к вам деловое предложение. Если вы заинтересованы, встретимся в баре отеля "Шератон" в центре Торонто 8 декабря в 17:00. Когда и если вы приедете, я подпишу чек. Пятьдесят тысяч долларов за встречу без каких-либо условий - интересно?

С уважением,

Антон Грозевуар

* * *

Тони "Трипвайр" Уокер – режиссер

Лос Анджелес, Калифорния

30