Реальная жизнь - Имоджен Кримп

– Он мне не кавалер, – сказала я.

– Не кавалер? А кто же?

– Сама не знаю. Все сложно.

– Черт бы побрал этих мужиков! – воскликнула Анджела. – Любят все усложнять, да? Ну что поделаешь – личная жизнь у артистов всегда непростая. Просто смирись с этим. В любом случае от него есть польза, на мой взгляд. Ты стала держаться увереннее. И голос звучит просто великолепно.

– Спасибо, – отозвалась я. – Но вряд ли вам удастся в обозримом будущем с ним встретиться.

– Посмотрим.

В метро я спустилась в самый час пик. Толпы в подземке всегда напоминали мне об упражнении, которое мы делали на занятиях по сценическому движению: ходили и бегали в очень тесном пространстве, стараясь не касаться друг друга. Иногда – с закрытыми глазами. «Инстинктивно чувствовать другого человека, – говорил преподаватель. – Насколько он далеко, какова его траектория относительно вашей. Это ключ к сценическому искусству». Но ключ к лондонскому часу пик состоял в отработке противоположного навыка. Надо было привыкнуть, что чужие люди к тебе прижимаются, и не реагировать. Игнорировать близость их тел.

Ноябрьские деньги почти кончились, но сегодня я еще не ела, поэтому зашла в «Сейнзбериз» в отдел с товарами по акции. Поначалу я готовила кучу еды в воскресенье и дальше ела ее целую неделю – но супруги П. были недовольны. Мол, мои здоровенные кастрюли занимают слишком много места в холодильнике. Но если я крутилась на кухне каждый вечер, это им тоже не нравилось, поэтому мой рацион становился все причудливее. Дешевая сытная еда – рис, макароны, кускус, – которую можно было приготовить на скорую руку, иначе явятся хозяева с вопросом, сколько я еще собираюсь торчать на кухне, и будут нависать над конфоркой, пока я не уйду. Кукуруза, горох, фасоль в банках. Любая уцененная еда, которая выглядела хоть сколько-то съедобно: сосиски в тесте, нарезанный салат в пакетиках, творог. Для меня это даже стало предметом гордости – я могу есть все подряд, не обращая внимания на вкус, лишь бы цена устраивала. Полноценно я питалась только с ним.

Я купила пирог по скидке и съела с остатками риса, который уже приобрел странноватый привкус. Помыв тарелку, я ушла к себе в комнату и стала отрабатывать фрагмент арии Русалки. Свет нигде не горел – я думала, что одна дома, – но минут через пять раздался стук в дверь, и на пороге появился мистер П. На нем были серые трусы и расстегнутая белая рубаха. Ноги у него были тощие, но все остальное – весьма плотное, и одежда липла к еще влажной коже.

– Извините, – сказала я. – Я думала, вас нет дома.

– Я пришел пораньше, – сказал он. – Дома никого, и мелькнула у меня мысль, такая вот мысль: ага, надо воспользоваться случаем! Надо воспользоваться случаем, раз никого нет, раз в кои-то веки тишина. Ведь это нынче такая редкость – вам ли не знать! Так вот, я решил: а приму-ка я ванну. Налью горячей водички, лягу, полежу от души, пока подушечки пальцев не сморщатся и вода не остынет, – ну знаете, прямо как в детстве. Ну, по крайней мере, у меня в детстве так было. И я наполнил ванну, и залез в нее, и лежал, никого не трогал. Я даже не слышал, как стукнула дверь, когда вы пришли, я просто лежал, и тут, и тут – и тут раздался этот вой, жуткий вой, и я сначала даже не понял, что это. Подумал, что это у соседей, может, какой-то бытовой прибор, может, они сверлить взялись – с них станется. Но вой не смолкал, а становился только громче и звонче – и тут я наконец понял, в чем дело. Это Анна, понял я, ну конечно! Это Анна поет.

– Я…

– Сначала я просто тихо лежал, лежал и пережидал, надеялся, что оно само кончится. Я думал: ну не может же это длиться долго, такой-то вой, это же дурдом какой-то, думал я. Это же просто, вы уж извините, бесчеловечно. Вы уж извините меня, милочка, но… Как есть, как есть. Но надеялся я зря. Вой не смолкал. Не смолкал, и все тут. Я пустил воду из крана. Засунул голову под воду, но все равно его слышал, и ведь даже мелодии не разобрать, – жаловался он. – Нет ее, нет как нет! Как так-то? Без мелодии!

– Это потому, что я пела одни и те же несколько тактов, – сказала я. – Извините, я…

– Вообще никакой мелодии! – воскликнул он. – И тут уж, сами понимаете, никакая ванна не в радость. Знаете это чувство – у вас так бывает? – когда вы вдруг понимаете, что такое ванна на самом деле. Что вы лежите в супе из собственных нечистот. И поэтому вода такая серая. И я вылез.

– Мне очень жаль, – проговорила я. – Но когда я снимала комнату, я предупреждала вас, что буду петь.

– Да, да. Но петь, знаете ли, можно по-разному! – заявил он.

– Ну… да. Наверное, вы правы.

Он принялся застегивать рубашку.

* * *

Через пару дней у нас с Максом было свидание. Он поинтересовался, как мои дела.

– Сегодня в метро ела сэндвич, – сказала я. – Время было обеденное – не час пик, ничего такого. Нормальное время для еды. Народу в вагоне было не слишком много, а я ехала с занятий на репетицию и понимала, что у меня вот эти двадцать минут – единственная возможность перекусить, другой просто не будет. И вдруг я замечаю, что тип, который сидит напротив, смотрит на меня чуть ли не с отвращением. А потом достает телефон, направляет на меня и фотографирует!

Прошло уже несколько часов, а я все еще злилась. Злилась на этого нахала, злилась на себя. Это было так мерзко. Меня унизили, а я даже ничего не сказала в ответ.

– Серьезно? – удивился Макс. – Ничего себе! Но зачем ему это?

– Понятия не имею. Наверно, он решил, что жующая женщина – отвратительное зрелище. Мужчины же, по-моему, вообще считают, что женщинам есть необязательно, а уж если без этого никак, то пусть хотя бы постыдятся делать это на людях.

Он рассмеялся.

– Да неужели? Так вот прямо и считают? Ну спасибо, просветила. Наверное, тогда ужинать сегодня не пойдем? Не хочу смотреть, как ты ешь, – такая гадость!

Макс смотрел на меня добродушно, словно мое негодование его умиляло.

– Между прочим, я не шучу, – сказала я. – Я не из головы это взяла! Есть целый сайт такой, или, по крайней мере, был. Мужики снимают женщин, которые едят в общественных местах,