Реальная жизнь - Имоджен Кримп

– Странный вопрос, – сказал он. – Понятия не имею.

Странный ответ, подумала я.

Однажды он сказал:

– У меня такое чувство, будто ты пытаешься сочинить для меня трудное детство. Например, что надо мной издевался отец. Или психическое расстройство, или сексуальные домогательства… Прости, Анна. Со временем ты поймешь, что я вовсе не такой интересный.

Но мне он был очень интересен.

За все эти вечера, что мы проводили вместе, во всех этих разговорах он никогда не упоминал о жене. Я даже имени ее не знала, поэтому «Гугл» ничем не мог мне помочь, хотя я и правда пыталась ее найти. Если бы он о ней говорил, она бы, возможно, занимала меньше места в моих мыслях. Я бы не гадала, похожа она на меня или нет, смеялся ли он с ней чаще, чем со мной, бывала ли она когда-нибудь в этой квартире.

Но случались и другие дни – пожалуй, даже гораздо чаще, – когда Макс не писал и не звонил. На репетициях я клала телефон на фортепиано экраном вверх, но он оставался темным. Наступал вечер, и я в одиночестве шла домой. Мне все труднее становилось туда возвращаться. Я поднималась в свою комнату и, остановившись на пороге, испытывала чувство, будто горло сжимает чья-то рука. Потолок всегда оказывался ниже, чем мне помнилось, а само помещение – теснее. Менялась даже обстановка. Я была уверена, что миссис П. приходит и роется в моих вещах, пока меня нет. А они впитывают ее взгляд и излучают его на меня. Мелочи стали вызывать неадекватную ярость. Когда круглая ручка шкафа осталась у меня в руке, я швырнула ее в стену. Когда перегорела плоская потолочная лампочка и мне не удалось снять крышку светильника, чтобы поменять ее, я уселась на пол и зарыдала. Я говорила себе: все это ерунда, потому что моя настоящая жизнь не здесь, а где-то там, с ним. Приходя к нему, я всякий раз испытывала странное ощущение – словно никогда раньше там не была. В его квартире не оставалось никаких признаков моего присутствия. Он был чересчур брезглив. Никогда я не находила ни одного своего волоска на его расческе или в сливе. Простыни всегда были чистыми и свежими. Однажды я попыталась оставить в ванной зубную щетку, так он выбежал за мной на площадку со словами: «Держи, это твое, не забудь!»

Я ни разу не спрашивала, когда мы встретимся в следующий раз. Макс целовал меня на прощание, и я беззаботно говорила: «Ну пока, увидимся!» У меня не было к нему никаких требований: ни эмоциональных, ни каких бы то ни было еще. Я старалась казаться простой, непринужденной – именно такой, какой он хотел меня видеть. Но не совсем. На самом же деле я, как репейник, цеплялась за него всеми своими колючками, чтобы он не стряхнул меня мимоходом.

Иногда мне казалось, что дело только в сексе. И для меня, и для него. Потому что я готова была исполнять любые его желания. С ним у меня пропадало чувство, что мое тело принадлежит мне. Я ничего не стеснялась. Он переворачивал меня так и эдак, брал за руки и прижимал их к стене, высоко над головой, заводил их мне за спину, раздвигал мне ноги или сводил их вместе. Я позволяла ему трогать меня всюду, где ему хотелось. Меня это возбуждало – осознание, что я могу сделать для него все что угодно. Он говорил: «Никогда раньше я не встречал настолько раскрепощенную девушку», и я отвечала: «Ну а почему нет? Мне нравится секс. Что в этом удивительного?» Он бросал на меня взгляд, который казался мне полным восхищения, и говорил: «Знала бы ты, ох, знала бы ты!» Мне это было приятно. Мне нравилось, как он смотрит на меня, когда я сверху, или когда тянусь через него за водой, или когда голой иду через всю комнату к раковине. Я давно привыкла относиться к собственному телу как к инструменту, но теперь, глядя на него глазами Макса, стала воспринимать его иначе. Оно пробуждало желание. В этом было мое могущество. Стоя голой перед зеркалом, я пыталась увидеть свое тело таким, каким видит его он. Не средство для извлечения звуков – раскрыть ребра, расслабить нижнюю часть живота, задействуя пресловутые мышцы опоры, – а изгиб бедра, тонкость талии, темные очертания сосков. Я много думала о своем теле в первый месяц наших отношений. Начала бриться там, где мне раньше и в голову не приходило. И подолгу торчала в ванной.

* * *

Ноябрь близился к концу: небо оставалось неизменно белым, и листья в канавах превратились в кашу, словно хлопья, которые слишком долго мокли в молоке. Мы лежали в постели, и я спросила: «Тебе, наверное, теперь трудно кого-то полюбить?»

Сама не знаю, с чего я вдруг задала этот вопрос. Может быть, потому, что до меня вдруг дошло, почему Макс всегда сразу одевается после секса. Я-то думала, что он избегает бытового сближения со мной, но потом по всяким мелочам – по тому, что он не ел углеводы, постоянно ходил в зал и нет-нет да упоминал в разговоре, в какой отличной форме был еще недавно, – поняла, что он просто стесняется. Я обрадовалась. Тому, что его тело несовершенно и что его волнует мое мнение на этот счет.

В тот вечер он впервые не стал одеваться. Ушел в ванную, и, когда вернулся в постель, – ну, может, нагишом он скорее скажет правду, мелькнула у меня мысль, – я спросила: «Тебе, наверное, теперь трудно кого-то полюбить?»

Спросила с напускной беззаботностью, но мой голос зазвенел, в нем даже прорвалось какое-то отчаяние. Макс повернул ко мне голову, не отрывая ее от подушки. Вид у него был встревоженный.

– Я не о себе, – быстро добавила я. – Так, просто хотела уточнить.

– Понимаю, – сказал он. – Но, кажется, я не говорил, что не могу никого полюбить. Разве такое было?

– Было. Во всяком случае, нечто подобное.

– Я бы не стал бросаться такими фразами, – сказал он и засмеялся. – Не так уж все плохо.

Больше он ничего не добавил, но меня не покидало чувство, что сегодня он податливее, чем обычно, поэтому я впервые задала прямой вопрос. Спросила, когда пришел конец его браку.

– Этим летом. Не так давно.

– Всего ничего времени прошло.

– Да. Я так и сказал.

– А у нее… Ну, то есть – она сейчас где? Дом в Оксфорде не ей достался?

– Она в Нью-Йорке.

– А что она там делает?

– Он там