Осень в Калифорнии - Керим Львович Волковыский

Через несколько дней я столкнулся с Сашей в перерыве между лекциями. По мне скользнул безразличный взгляд его холодных серых глаз, сопровождаемый едва заметным кивком головы. О, это ужасное ощущение внезапной пустоты и сухости во рту: «Ну почему ты так? Что я тебе сделал? За что? Ведь в прошлый раз все было иначе?» Было.

Однажды редкий прилив Сашиного ко мне расположения случился в присутствии моего друга Феликса. После того как предмет моих восторгов и моих страданий исчез, Феликс закурил и сказал не терпящим возражений тоном:

– Ну и мерзкий же тип этот Курсанов! Не понимаю, как только ты можешь с ним общаться.

Я виновато поправил очки – мне не хотелось, чтобы Феликс заметил мои сияющие глаза: «Боже мой, как хорошо мне с Сашей! Как я бы хотел с ним дружить… с ним одним», – и промолчал. А ведь обычно я молчал лишь с Курсановым – с остальным миром я много и безудержно разговаривал.

И все же то, что я выкинул летом в отчаянной попытке завоевать Сашину дружбу, удивило меня самого. Я и не подозревал, на что способна любовь, которую я с искренностью непросвещенного совкового дебила продолжал называть дружбой.

Летом вместе с парой общежитских друзей я подрядился на работу в стройотряд, на Север, в Норильск.

Уже в самолете я столкнулся с Курсановым, окруженным его друзьями, – мы оказались в одном отряде. У меня екнуло сердце. Единственный, кто симпатизировал мне среди курсановцев, был рослый и красивый еврейский мальчик – Федя Добровольный. Федя был с младшего курса, и от счастья быть допущенным в компанию старших он ел обожающими глазами всех подряд, не делая различия между своими и чужими. Что до Саши, то он делал вид, что со мной не знаком.

Я думал, что, кроме меня, этой игры в кошки-мышки не замечает никто. Вскоре я смог убедиться в том, что это было не так.

Норильск. Не знаю, как сегодня выглядит этот город, построенный на сваях и на костях, но тогда, в шестидесятые годы, это был страшный бандитский город, очень жестокий и в то же время какой-то сквозной, светлый и почти нереальный. Реальными были комары. Под белесым, не меняющимся ни днем ни ночью низким сибирским небом не спеша разворачивалось подслеповатое короткое лето. Впереди нас ждала работа. Тяжелая работа и большие заработки. Чего еще надо!

Для работы нам отвели небольшой участок железной дороги, расположенный где-то на задворках Норильского комбината. Предполагалось, что этот участок мы должны будем отремонтировать.

Первые дни давались нелегко. Рельсы не выпрямлялись, просмоленные тяжелые балки валились из рук, от железного лома, которым нужно было долбить вечную мерзлоту, на ладонях возникали кровавые мясные мозоли, превращая тяжелую железяку в орудие средневековой пытки. В довершение ко всему к кровожадным комарам присоединился проникающий повсюду сибирский гнус. К вечеру голову сверлила одна мысль: добраться до столовки, пожрать, вернуться в школу, где нас разместили, и завалиться спать. Спать, спать, спать беспробудным сном в мутной тиши белой бандитской ночи, завтра опять на работу.

Постепенно начинаешь втягиваться, привыкать к ритму – ранний подъем: только потянулся на скрипучей сетке кровати, затянулся вчерашним бычком – и порядок, пора вставать, «на завтрак, ребя»! Учишься различать лица людей на улицах, отличать дома один от другого, у кого-то из ребят возникает вопрос: интересно, что это там за теплое вонючее озеро, сразу за комбинатом, – купаться-то в нем можно или как? Птенцом проклевывается любопытство, начинает чего-то хотеться. В прошлые выходные состоялась коллективная поездка в порт Дудинку, в устье Енисея – последний населенный пункт на пути океану. Я не поехал – решил отоспаться. После обеда отправился гулять по городу, познакомился на улице с красивой девушкой Люсей. У Люси квартира и трехлетняя дочь…

– Люсь…

– А?

– У тебя есть подруга?

– Есть, а что? Есть, и не одна.

Вечером мы отправляемся на свиданку: Федя Добровольный, я, рядом с нами, в застегнутой по верхнюю пуговку рубашке, пружинисто вышагивает Александр Курсанов.

Больше всего я боялся, как бы о моем военном маневре не узнал рыжий Володя Чернявский – комиссарская совесть нашей маленькой группы.

– Селим, скажи, а как ты нашел этих баб-то? Где? хxы… – это Саша мне, на ухо, тихонько.

Боже, какое счастье – и никакого тебе «старика», только ласковое «Селим». Закупаем водки (роскошь, обычно здешние пьют чистый спирт) и легкой закуски. Дом-хрущевка, в котором живет Люся, стоит на сваях, вбитых в вечную мерзлоту. Интересно, комары они как, спят по ночам? Крохотная двухкомнатная квартира. В одной комнате – Люсина дочка, вторая, похожая на пенал, – наша: две железные кровати, стол; еще есть кухня.

Вопреки ожиданиям выпивка языки нам не развязывает; в воздухе явно стоит ком чего-то непереваренного. Люся укладывает девочку спать, и мы размещаемся в пенале: Федя и Саша с подругами занимают кровати, я с Люсей на полу, на правах хозяев.

Замечательный Федя – без затей, oн немедленно приступает к делу: кровать под ним и его напарницей скрипит и ходит ходуном. Мы с Александром затаились, словно хорьки; лежим и выжидаем: кто сделает первый шаг. В комнату вваливается в реве и соплях Люсина дочка.

– Илонка, твою мать, – бросает Люся девочке. – Я кому, сука, сказала: немедленно спать.

Рев не стихает. Люся встает и, матерясь, отводит девочку в другую комнату. Я послушно изображаю спящего. Уложив дочку, моя боевая подруга вновь ложится, натягивает на себя простыню и отворачивается; рыпаться бесполезно: белесая ночь еще продолжается, но что-то нарушилось. Кое-как дотягиваем до утра.

Если с траханьем на этот раз не вышло, то уважение Курсанова мне завоевать удалось. Хотел написать «расположение», но воздержался. Для меня началась новая жизнь: жизнь дружелюбного отношения к самому себе и к своим слабостям, жизнь спокойного, внимательного к людям, детям старикам и собакам – человека, пребывающего в гармонии с миром и не боящегося ничего расплескать.

После работы, я обычно шел ужинать с курсановцами, реже с нашими. В ответ на непонимающие косые взгляды, бросаемые на меня моими верными друзьями, я лишь пожимал плечами или делал вид, что ничего не замечаю, все стекало с меня как с гуся вода.

Как-то после обеда мы с Федей отпросились у бригадира и пошли купаться на так называемое Норильское озеро, о котором я упомянул выше. Разделись и нагишом полезли в воду. Убаюкивающий подслеповатый полдень; далеко в мареве, еле слышно гудит город, а здесь – лысая земля, какие-то балки, рельсы: на которые мы побросали одежду; тихо, и никого вокруг. Стоит август, мы работаем уже почти два месяца, скоро домой. Вода в