Непогребенный - Чарльз Паллисер

СРЕДА, ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ

Я выбрал на Хай-стрит самую респектабельную, на мой взгляд, гостиницу, «Дельфин», и наскоро перекусил. На Соборную площадь я возвращался через старые ворота на северной стороне; минуя привратницкую, я заглянул в одно из узких, с мелкими стеклами окон и увидел большую классную комнату, где сидело два десятка мальчишек. Должно быть, я наткнулся на Академию Куртенэ. В голове живо замелькали воспоминания: шипение газовых ламп, запах мела и грифельной доски. Со вздохом по далеким школьным денькам я стал огибать площадь, по пути упражняя один из важнейших инструментов историка – воображение. В конце площади я застыл, отдавшись мыслям. Дом, перед которым я стоял, принадлежал в свое время Бергойну; затем он сделался новым домом настоятеля, и именно отсюда выбежал Фрит за несколько минут до своей смерти. Затем он, волей или неволей, перешагнул порог монастырского клуатра – без сомнения, через эту самую дверь. Я так увлеченно рисовал себе эту сцену и взвешивал, хватит ли мне смелости прочитать надпись, что не заметил рядом двоих людей, которые пытались привлечь мое внимание. Один из них был молодой ризничий, другой, много старше, тоже, судя по одежде, принадлежал к духовным лицам.

– Простите, доктор Систерсон, я задумался. Пытался вообразить себе события сентября тысяча шестьсот сорок третьего года, когда на эти места пала тень позорного деяния.

– Новомодный научный метод, – сухо прокомментировал спутник ризничего.– Намного облегчает утомительную работу историка.

Рассмеявшись, доктор Систерсон произнес:

– Доктор Куртин, это доктор Шелдрик, управитель нашего собора.

Мы пожали друг другу руки. Когда я упомянул свой колледж, доктор Шелдрик промолвил:

– Вы, должно быть, знаете моего юного двоюродного брата, достопочтенного Джорджа де Вильерса, который учится на старшем курсе. Он готовится к экзамену по классической филологии, на степень с отличием.

– Конечно, мне он известен, но моя специальность – история.

– Знаю-знаю ваши труды и репутацию, доктор Куртин.– Он произнес это грозно, словно бы с осуждением.– Я и сам некоторым образом историк.

– Так оно и есть, господин ректор, – подтвердил доктор Систерсон. И добавил, обращаясь ко мне: – Доктор Шелдрик пишет историю фонда. Первый выпуск уже увидел свет.

– Да-да.– Мне показалось странным, что Остин не упомянул эту работу как один из источников истории Бергойна. Еще больше удивляло, что и доктор Локард о ней умолчал, хотя мне вспомнился его уничижительный отзыв о дилетантских попытках. Затем я припомнил, что доктор Систерсон говорил в соборе об исследованиях Шелдрика.– Я слышал об этом от вас вчера.– И обратился к старшему из собеседников: – Кажется, я наблюдал прием, который вы давали вчера вечером по случаю этой публикации?

Воцарилось странное молчание. Похоже было, что я затронул щекотливую тему.

– Мне бы очень хотелось ознакомиться с вашей работой, доктор Шелдрик, – поспешно вставил я.– Она захватывает период Бергойна и Фрита?

– Нет, в первом выпуске я дошел только до конца тринадцатого века.

Я был удивлен, что он не предлагает мне экземпляр своего труда, как принято между учеными.

– Однако у доктора Шелдрика имеется черновик следующего выпуска, который включает период гражданской войны, – вмешался доктор Систерсон.– Собственно, он находится сейчас у меня: доктор Шелдрик любезно предложил мне прочесть его и высказать свои скромные советы.

– Буду ждать публикации с величайшим интересом. Доктор Систерсон бросил взгляд на коллегу:

– А что, если я одолжу черновик доктору Куртину?

– Почему бы и нет, – бросил тот не особенно любезно.

– Он у меня в конторе, – пояснил доктор Систерсон.– У вас есть время пройтись туда со мной?

Я изъявил готовность и поблагодарил обоих джентльменов. Мы расстались с доктором Шелдриком и направились к ризнице.

– Управитель сегодня немного озабочен, – пояснил доктор Систерсон, как только мы отдалились от доктора Шелдрика.– Прошлым вечером был довольно неприятный эпизод во время...

– Простите. Извините, что прерываю вас, но не могли бы вы сказать, кто эта леди?

Женщина, которую я видел до обеда на крыльце библиотеки, следовала по другой стороне площади перпендикулярно курсу доктора Шелдрика и, встретив его, остановилась и заговорила.

– Это миссис Локард, – с улыбкой отозвался собеседник.– Приятнейшая дама, большая подруга моей жены.

– А также доктора Шелдрика, насколько я могу судить, – не без шаловливости добавил я.– Он прямо-таки расплылся в улыбке.

Доктор Систерсон оглянулся, усмехнулся, и мы двинулись дальше.

– Вы совершенно правы. Ее нельзя не любить. Вскоре мы оказались в конторе ризничего, и он протянул мне толстую пачку листов, исписанных, как я заметил, очень аккуратным, но не слишком изящным почерком.

Не удержавшись, я спросил:

– Не понимаю, почему доктор Локард не упомянул работы доктора Шелдрика, когда я сегодня утром спрашивал его об истории фонда?

Доктор Систерсон игриво погрозил мне пальцем:

– Ну-ну, доктор Куртин. Не толкайте меня на нескромность.

Я рассмеялся, поблагодарил его, сунул рукопись под мышку и вышел. В два я снова приступил к работе в пыльном подвале. Скоро появился Поумранс и уделил мне полчаса, но он был так рассеян и неуклюж, что я почувствовал облегчение, когда он удалился пить чай.

Приблизительно в три ко мне спустился Куитрегард и сказал, что доктор Локард приглашает меня на чашку чаю. Я обрадовался случаю выйти на свежий воздух.

Когда я вошел в кабинет, библиотекарь поднялся мне навстречу. На его столе стояли чайник, две чашки, тарелки и два блюда – одно с сандвичами, другое с пирожными.

– Поскольку мы утром говорили о Фрите, – начал он, – вам, наверное, будет интересно взглянуть на его портрет.– Он указал на картину, висевшую у окна, и я подошел ближе.

– Написано через несколько месяцев после его назначения настоятелем.

Как ни странно, портрет изображал не властного, неразборчивого в средствах человека, а, наоборот, вдумчивого и даже утонченного. Я обернулся к библиотекарю:

– Если бы вы мне сказали, что это Бергойн, я бы не удивился. Это лицо скорее аристократа и ученого, чем человека суетного и сластолюбивого.

– К сожалению, Бергойн ни разу не позировал для портрета, или же его портреты не сохранились. Но Фрит, невзирая на свои слабости, имел и большие заслуги. Он отличался способностями и усердием и многое сделал для фонда. От Бергойна остались не живописные изображения, а научные работы.– Он указал на ряд томов в старинном книжном шкафу.– Это издание одного сирийского манускрипта – до сих пор считающееся авторитетным. А теперь позвольте мне сменить тему и продемонстрировать вам одно из самых двусмысленных сокровищ библиотеки.– Он подошел к стеклянной витрине у стены, отпер ее и достал большую рукопись на пергаменте.– Что вы об этом скажете?

Я внимательно осмотрел рукопись, чтобы не ляпнуть второпях глупость. Похоже было, что это средневековый документ, переписанный на пергамент красивым канцелярским почерком.

– Это, без сомнения, какой-то юридический акт, и относится он, я бы сказал, к началу пятнадцатого века.

– Верно. Так вот, казначей Бергойн желал собрать деньги, чтобы спасти здание собора, которое находилось тогда в очень плохом состоянии. Ему пришла мысль ради экономии упразднить одно из учреждений фонда.

– И на чем он остановил выбор?

– На колледже регентов. Школе церковной музыки, где обучали мальчиков и юношей не только для местного хора, но и для хоров других соборов. Бергойн сумел привлечь на свою сторону большинство в капитуле, однако Фрит воспротивился и, что характерно, отказался признать свое поражение. Он с моим предшественником по должности – неким Холлингрейком – переворошил массу старинных записей фонда и через неделю или две извлек документ, который похерил замыслы Бергойна... Между прочим, не забывайте о сандвичах и пирожных. Их приготовила моя жена. Так вот, этот документ мы и держим сейчас в руках – оригинальный акт дарения, датированный тысяча четыреста двадцать четвертым годом.

– Так я был прав! – вырвалось у меня. Чуть помолчав, доктор Локард продолжил:

– По акту фонд получал в дар близлежащее поместье, в том числе красивый дом и несколько ферм, для поддержки колледжа. Но в нем оговаривалось, что в случае упразднения колледжа земли должны быть проданы и выручка передана в личное распоряжения того, кто будет в это время отправлять должность настоятеля. Фриту ничего не стоило уговорить старого настоятеля, и тот заявил, что в таком случае употребит эти деньги на личные нужды. В результате предложение Бергойна все же было отвергнуто.

– Странно, что даритель проявил такую щедрость по отношению к настоятелю.

Доктор Локард улыбнулся:

– Действительно странно. Вам не пришло в голову, что документ фальшивый?