Скандалы советской эпохи - Федор Раззаков

Швея Галина Баранова, бывшая на злосчастном концерте, рассказывает:

– Я чувствовала, как ему трудно петь. Все первые ряды – никакой реакции. Но потом все-таки удалось как-то зал оживить. Выступал прекрасно. И вдруг – этот крик. Он ушел, мне так его жалко стало, я побежала за кулисы. Он там один, никто к нему не подошел. То выйдет из комнаты, то зайдет, я вижу: переживает. Я сама чуть не расплакалась. Говорю: вы извините их, пожалуйста! Но, мне кажется, если бы он вышел после этого, раз крикунов не осадили, как-то этим уронил бы себя. А больше всего обидно, что у тысяч людей удовольствие отобрали…»

Однако статья в «Комсомолке» оказалась гласом вопиющего в пустыне. И 16 апреля в «Советской культуре» появился официальный ответ директора Москонцерта К. Булгакова на статью «На что обиделись зрители». В нем сообщалось: «За неэтичное поведение на концерте во Дворце спорта города Куйбышева 6 марта 1987 года тов. Антонову Ю.М. объявлен строгий выговор, он отстранен от участия в зарубежных поездках сроком на шесть месяцев».

А что же сам Антонов? Вот как он объяснил происшедшее в интервью газете «Голос»: «Случай в Куйбышеве просто уникален. И в то же время типичен. На одном из концертов публике не понравилось мое выступление. Но это был не простой зритель, а партийно-бюрократическая элита. Меня тогда больше всего огорчило поведение некоторых журналистов. Собкор „Советской культуры“ по Поволжью Праздников, узнав о директиве первого секретаря обкома КПСС Муравьева, написал обо мне разгромную статью. Кстати, он даже не был на концерте, как и Муравьев, которому мое выступление преподнесли соответствующим образом. Воспользовалась случаем и „Советская Россия“, сочинившая обо мне чушь. После этого мне было запрещено появляться на Центральном телевидении, мои песни перестали звучать на радио. Предстояли гастроли в Финляндии, но меня не выпустили из страны. Фирма, пригласившая меня, понесла большие убытки, ведь она зарезервировала залы для выступлений, и, естественно, ей пришлось платить неустойку. Почему мне не разрешили выезд, не объясняли. Тут особенно поусердствовал Москонцерт – организация отвратительная. Она давно имела на меня зуб, и вот представился удобный случай свести счеты. В Москонцерте привыкли, что артисты за предоставление аппаратуры дают крупные взятки. Я же им ничего не дал…»

Массированная атака на Антонова со страниц центральной печати закончилась только после того, как сам певец предпринял решительные действия. Вместе с поэтом Олегом Виленкиным они написали письмо на имя Михаила Горбачева и отнесли его на Старую площадь – в ЦК КПСС. Оно попало к главному идеологу Александру Яковлеву, и он приказал редакторам газет: «Хватит издеваться над человеком!» Травля прекратилась. А спустя четыре года после этого Юрий Антонов наконец-то был принят в Союз композиторов СССР.

«Прибалтийское» цунами

(Алла Пугачева)

Один из самых громких скандалов в творческой биографии Аллы Пугачевой произошел поздним летом 1987 года в Ленинграде. Певица приехала туда из Москвы в рамках гастрольного турне (в столице она выступала в ЦПКиО) и собиралась пробыть в городе на Неве несколько дней. В итоге эти дни запомнились ей на всю жизнь.

Концерты в Ленинграде должны были начаться 25 августа. За пару дней до выезда произошел такой случай. Олег Непомнящий зашел к Пугачевой домой – в дом на улице Горького. Певица смотрела телевизор, а в коридоре в матерчатой газетнице лежала никем еще не тронутая пресса. Гость машинально просмотрел их и, не найдя ничего интересного, положил на место. Услышав этот шум, Пугачева спросила: «Ну что, опять ничего?» – «Ничего», – подтвердил Непомнящий. «Понятно, всем нужен скандальчик», – изрекла Пугачева фразу, которая окажется пророческой.

Потом они с гостем обсуждали предстоящие гастроли в Питере. Непомнящий сообщил, что заказал для певицы ее любимый номер в «Прибалтийской», но тут же предложил подстраховаться и заказать еще один номер в «Астории». Пугачева с этим вариантом согласилась. На том они и расстались.

Поздно ночью 23 августа, когда Непомнящий был уже в Ленинграде, у него в номере раздался телефонный звонок. Звонила одна из фанаток Пугачевой, которая сообщила последние новости из жизни своего кумира: дескать, та выехала на красных «Жигулях» из Москвы в сопровождении двух неизвестных мужчин. А ее тогдашний бойфренд Владимир Кузьмин отправился в Питер на поезде в гордом одиночестве. Непомнящий принял эту информацию к сведению и утром отправился на поиски Пугачевой. Вернее, поисками это назвать было трудно, поскольку Непомнящий догадывался, где могла быть певица – у своего друга Вальдемара, владельца ресторана-варьете «Тройка». Так оно и было.

Непомнящий застал Пугачеву в плохом расположении духа. Пытаясь хоть как-то отвлечь ее от мрачных мыслей, директор предложил ей немедленно ехать в «Асторию».

– Какую «Асторию»? – встрепенулась певица. – Едем в «Прибалтийскую». Я уже всем сказала, что остановлюсь там. Мне будут звонить.

У Пугачевой в «Прибалтийской» был любимый номер – 10 000, расположенный на одиннадцатом этаже. Таких номеров в гостинице было всего два: комфортабельные, двухуровневые, с дополнительными комнатами для охраны и персонала. Далее послушаем рассказ самого О. Непомнящего:

«Мы благополучно добрались до „Прибалтийской“ и вошли в вестибюль, который был полон школьниками, начавшими при виде Пугачевой тыкать в нее пальцами и галдеть на все лады. Детская непосредственность хороша только тогда, когда уравновешивается воспитанностью, во всех остальных случаях она способна разъярить даже тушканчика. Подойдя к стойке, за которой маялась медлительная девушка-администратор, я сразу попросил выдать нам ключ от номера и добавил, что все оформлю позже.

– Да, пожалуйста, ваш номер – двенадцать три нуля.

– Ничего подобного, наш номер десять три нуля. Именно его я заказывал. – По моей спине мурашками пробежал холодок дурного предчувствия.

– Вот ваша заявка. Вот Нина Ивановна указала на ней номер: 12 000. А не 10 000, который уже занят.

– Этого не может быть. Я заказывал десять три нуля.

Девушка начала раздражаться, вокруг нас уже образовалась плотная толпа людей, и это всем действовало на нервы – и мне, и ей, и Алле.

– Я говорю вам русским языком: десять три ноля занят, там живет иностранец. (На самом деле в номере жил гражданин СССР Джендаян, который позднее признается, что был бы счастлив уступить свой номер Пугачевой, которую он очень уважает. – Ф. Р.)

В разговор вступила Алла, спокойно, не повышая голоса.

– Я вас прошу дать нам именно этот номер – мне должны туда звонить. Может быть, иностранец согласится поменяться со мной?

Девушка как-то тоскливо посмотрела на нас и, обернувшись к нам спиной, протяжно завопила:

– Нин Ванна!

В вестибюле возникла женщина с традиционной залаченной халой на голове и врожденным брезгливым выражением лица. Я, естественно, сталкивался с Ниной Ивановной Байковой и до этого. Особой нежности мы друг к другу не испытывали, но и до скандала дело не доходило.

– Ну, что – опять эта Пугачева разоряется?

У Аллы глаза сделались светлые-светлые, она побледнела, я даже испугался – никогда не видел ее в такой ярости.

– Так. Мне наплевать на ваших иностранцев, я требую свой номер! Что-нибудь в этой стране могут для меня сделать? То, что я прошу!

Байкова смотрела на нее с плохо скрываемым удовольствием: скандал был ее родной стихией, тут она чувствовала себя, как рыба в воде.

– Мы никого переселять из-за каприза какой-то певички не станем. Будете жить в том номере, какой вам выделили.

Алла, казалось, не верила своим ушам.

– Что? Повтори, что ты сказала?

– Что слышала. Мне за тебя платит государство, когда будешь сама платить – тогда и качай права.

Это уже было немереным хамством, и Алла потеряла над собой контроль.

– Да ты никто, и звать тебя никак! Если бы я сама платила и давала тебе взятки – ты бы по-другому разговаривала.

Байкова немедленно парировала:

– А ты так со мной не разговаривай, а то я на тебя живо управу найду.

Алла нашла в себе силы не сорваться на крик и ледяным голосом произнесла:

– Я вообще не собиралась с тобой разговаривать. Пошла вон отсюда.

Плотное кольцо людей вокруг нас явно разделилось на два враждебных лагеря, и кое-где стали вспыхивать дискуссии о том, кто же из двух спорщиц прав. Байкова оскорбленно развернулась и удалилась к себе в кабинет.

Мы тоже поднялись в номер, и едва дверь за нами захлопнулась, Алла неожиданно изменилась в лице и, потирая руки, торжествующе посмотрела на меня. Мне бы радоваться, что все кончилось, но настроение было препоганое: страшно не люблю оставаться в дураках и быть крайним – а тут мне грозили обе эти роли. Я не мог взять в толк, отчего внезапно улетучилась ярость Пугачевой, но как администратор, повидавший на своем пути многое, если не все, предчувствовал, что история на этом не закончится. И как в воду глядел.