"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

-Здесь семьсот миль до Сан-Франциско. За горами есть поселения белых, дорога безопасная. И я ей револьвер дам, ружье..., - он помотал головой, стиснув зубы.

Менева все утро провел в долине. Племя складывалось. Они откочевывали далеко на север, туда, где жили люди большой птицы. С этим народом дружил его отец. Оттуда был шаман, Канджи, что воспитал Меневу-старшего.

-Они, конечно, враждовали с лакота, - пробормотал сейчас Менева, - но нас они примут. Отец туда ездил, я помню. У них род ведется по женской линии. Муж приходит жить в семью жены. О чем это я, Амаде едва год исполнился. Все равно, - он понял, что улыбается, - хорошо, что зять под моей крышей будет. Еще посмотрим, какой там зять получится, - он чуть не рассмеялся вслух.

Он не хотел мешать Мирьям. Он слышал из-за тканого полотнища ее нежный голос и смех девочки. Менева вытащил из кармана своей замшевой, расшитой бисером куртки, тяжелый, кожаный мешочек. «Фунт, - он взвесил золото на ладони, - Господи, я бы все отдал, только бы она со мной осталась..., Нельзя, нельзя. Не удерживай ее, насильно».

За завтраком он смотрел на бледное лицо Мирьям. Она кормила дочку кукурузной кашей, держа ее на коленях. Амада бойко ела, а потом попросила: «Сама!». Мирьям отдала ей оловянную ложку. Положив руку на стол, девушка вздрогнула. Менева накрыл ее пальцы своей твердой ладонью.

Он ушел, а Мирьям стала собирать вещи. Авиталь радовалась, ей казалось, что мама играет. Девочка носила ей маленькие рубашечки, отороченные мехом юбочки, хлопала в ладоши, смеялась. Мирьям заставляла себя не плакать.

-Менева ей все расскажет, - думала она, - и об Осеннем Листе, и о Гениси, и о миссис Франклин, - она замерла со своими тетрадями в руках: «Миссис Франклин тоже детей оставила, у тех индейцев, что увели ее. И потом не родила никого. А если..., - Мирьям велела себе не думать об этом.

-Ее взяли в плен, - она присела к столу. Разломив кукурузную лепешку, пробормотав благословение, Мирьям дала ее дочери: «Это другое, совсем другое. Авиталь из-за любви родилась..., - девочка бойко жевала и Мирьям вздохнула: «Из-за любви..., Не моей, конечно, но как бы иначе я его отблагодарила? Я еще полюблю, обязательно, и у меня будут дети, - она посчитала зубы у Авиталь: «Когда маленькая спать ляжет, надо сесть и написать Меневе..., О травах местных, которыми я лечила, о том, как зубы появляются..., Хотя он все знает, конечно, - Мирьям улыбнулась, - он и шьет, и готовит, игрушки для Авиталь мастерит, - девушка покачала дочь на коленях. Та прижалась головой к ее груди. «Я ее весной отлучила, - вспомнила Мирьям, - как знала. Знала, конечно».

Авиталь заснула. Мирьям быстро собрала свои вещи и повертела Тору.

-Элишеве, в день ее совершеннолетия, от любящих родителей, - прочла она легкий, летящий почерк. Старая, пожелтевшая бумага пахла табаком и лесом. Потрепанный переплет легко ложился в руку. Мирьям закрыла глаза: «Она еврейкой осталась, Элишева. В джунглях, на краю земли. И дедушка Аарон тоже. Надо, - велела себе Мирьям и взяла карандаш. Она погладила потускневшее золото на черной, кожаной обложке. Открыв Тору, девушка стала писать на переплете.

-На святом языке, - решила Мирьям: «Так правильно. Любой раввин, что это прочтет, признает Авиталь еврейкой. И детей ее тоже». Она написала дочери о том, как звали ее бабушку, Ханой, и прабабушку, Деборой, написала, что очень любит ее, и всегда будет молиться о ее здоровье и благополучии, написала, чтобы она была хорошей девочкой. Карандаш выпал из рук Мирьям. Она тихо заплакала, кусая губы. Успокоившись, она поставила дату: «12 июня 1861 года». Девушка аккуратно, четко подписалась: «Мирьям Мендес де Кардозо, дочь Шмуэля и Авиталь, из Амстердама, Голландия».

Занавеска отдернулась и Менева поднялся. Дочка сидела на постели, играя с фигурками животных. Менева хорошо владел ножом. Мирьям улыбалась:

-Мне мама рассказывала, ее отец, рав Горовиц, тоже вырезал ей зверей. Крокодилов, ягуаров, попугаев..., -  она вертела маленького бизона, волка, индейку. Менева смеялся: «И крокодилов сделаю, я их на Миссисипи видел, и пуму».

Менева вспомнил далекое, детское, их стойбище на берегу озера Эри, и тетю, сестру отца, красивую, черноволосую женщину, с грустными, темными глазами. «У нее такое лицо было, у тети Мораг, - понял Менева, - когда они на боте уезжали. Она все на меня смотрела».

Мирьям протянула ему Тору. «Отдай, - она подышала, - отдай Авиталь, как она вырастет. Я здесь на святом языке написала, послушай».

Она читала. Менева запоминал, а потом, грустно сказал: «Я все сделаю, любовь моя..., Я расскажу Амаде о тебе, обязательно». Он благоговейно принял  книгу: «Я буду ее беречь».

-Не сейчас, - попросила Мирьям: «Авиталь маленькая еще, ей  тяжело будет. Потом, - она, на мгновение, положила голову на его плечо. Менева едва удержался, чтобы не попросить: «Останься. Останься с нами, любовь моя. Пожалуйста».

Вместо этого он поднял ее седельные сумы. Открыв одну, индеец положил туда мешочек с песком. «Здесь фунт золота, - коротко сказал Менева, - и, пожалуйста, будь осторожна. Сообщи..., - он прервался и покачал головой: «Нет, прости. Не слушай меня, Мирьям, не надо. Я сейчас..., -  мужчина отвернулся. Мирьям, шагнув к нему, обняла такие знакомые, крепкие плечи.

Она подождала, пока Менева вытрет слезы: «Возьми Авиталь на ручей, - шепнула Мирьям, - пожалуйста».  На пороге дочка обернулась и, держась за руку отца, помахала ей. Мирьям проводила глазами черные, мягкие волосы. Девочка шагала крепко, уверенно. Она вздохнула: «Кинжал бы я тоже оставила, конечно. Да что там..., - она вышла во двор и погладила коня по холке: «Вот и все, милый».

Когда лошадь стала взбираться по каменистой тропе, что вела на запад, Мирьям обернулась. Она успела разглядеть крышу дома, блеск воды в ручье, ей послышался детский смех. Глаза подернулись слезами. Мирьям, выпрямив спину, повторила: «Вот и все». Она дернула поводья, и лошадь пошла дальше.

Менева с дочкой строил запруду на ручье, они купались, он показывал Амаде рыб, а потом они вернулись домой.

-Пусто, - пронзительно понял он, - как пусто без нее. Не могу об этом думать, не хочу. Как мне ее благодарить, как..., -  он услышал недоуменный голос девочки: «Мама!». Индеец ласково сказал: «Перекусим, доченька, и надо спать ложиться. Завтра мы с тобой на север поедем. Все племя туда отправилось. Мы с тобой последние, милая».

Он взял со стола Тору,  и Амада потянулась к ней. «Я тебе  расскажу, доченька, - пообещал Менева, - обязательно». Индеец напомнил себе: «Свечи. В пятницу вечером надо зажигать две свечи. Как Амаде три года исполнится, надо ее приучать, Мирьям говорила. Свечи я найду. На севере фактории есть».

Они поели. В сумерках, баюкая девочку, Менева запел колыбельную, что, он помнил, всегда пела Мирьям. «Это от матери моей, - улыбалась девушка, - от бабушки, от прабабушки. О девочке, красивой девочке, чтобы она не знала ни горя, ни несчастий».

-Durme, durme mi alma donzella,

Durme, durme, sin ansia y dolor, -

шептал мужчина, стараясь не плакать.

Дочка задремала, прижавшись к нему, сладко сопя. «Без горя и несчастий, - повторил Менева, - прошу Тебя».  Он лежал, глядя на крупные, блестящие звезды гор. «Позаботься о ней, - Менева закрыл глаза, - о Мирьям. Пожалуйста».

Девочка поворочалась. Он, баюкая Амаду, заснул, все еще видя перед собой прозрачные, светло-голубые глаза Мирьям.

Эпилог

Сан-Франциско, лето 1861

Мирьям задернула  занавеску. Женская  примерочная в универсальном магазине мистера Леви Штрауса была разделена на несколько дощатых кабинок. Она повертела в руках синего холста, рабочие штаны: «Нескромно. Ладно, просто посмотрю, как они сидят. Анри с Максом рассказывали, что бабушка Джоанна все время в мужском наряде ходит». Мирьям сняла  простое платье. В первом большом поселении, спустившись с гор, она сходила к портнихе. На ее индейскую одежду там не обратили внимания. На улицах городка она видела белых золотоискателей и охотников в расшитых перьями и бисером куртках. Мирьям сшила себе несколько льняных нарядов и купила крепкие туфли. В  местном универсальном магазине ее золотой песок, - мешочек был надежно спрятан в суме, - обменяли на пачку долларов. Ружье она тоже продала, хотя вся Калифорния, казалось, ходила с оружием. В Сан-Франциско Мирьям остановилась в пансионе с видом на Золотой Рог. Она просыпалась по ночам от стрельбы за окном. Мистер Штраус развел руками: «Здесь так принято, мисс Кардозо, ничего не поделаешь. Думаете, - он вскинул бровь, - я в Баварии предполагал, что буду на работу с револьвером отправляться? Нет, конечно».