Наполеон: биография - Эндрю Робертс

и обсервационный корпус Ожеро». «Всего одна победа, – прибавил он, – склонит союзников к миру»{2535}. Прежде победы Наполеона быстро приводили к переговорам и миру. Теперь его главной ошибкой стало предположение, что таким образом он может добыть мир. Увы, в этом случае Наполеон имел дело с настроенным столь же твердо, как он сам, противником, к которому вернулась решимость принудить его к капитуляции. «Вы постоянно донимаете меня разговорами о необходимости мира, – написал он 13 июня Савари, снова напомнившему, как парижане этого жаждут. – Никто сильнее меня самого не заинтересован в заключении мира, но я не заключу позорный договор или такой договор, который через шесть месяцев снова приведет нас к войне. Не отвечайте на это; эти дела вас не касаются, не вмешивайтесь в них»{2536}.

19 июня Тальма в компании мадемуазель Жорж (Маргариты-Жозефины Веймер; десять лет назад она была любовницей Наполеона) и пятнадцати других актеров приехал в Дрезден. Нет свидетельств, что Наполеон специально просил мадемуазель Жорж приехать, но, по-видимому, он был рад отвлечься. «Произошла замечательная перемена во вкусах Наполеона, – отметил его камергер Боссе, – который доселе предпочитал трагедию»{2537}. Теперь Наполеон выбирал только комедии и пьесы «с верно выведенными образами и персонажами». Возможно, к тому времени он вдоволь повидал настоящих трагедий.

На следующей неделе Наполеон писал Марии-Луизе: «Днем в Дрезден приехал Меттерних. Посмотрим, что он может сказать и чего хочет Papa François. Он продолжает увеличивать свою армию в Богемии. Я же усиливаю собственную в Италии»{2538}.

До сих пор спорят, что именно произошло 26 июня 1813 года в Китайской комнате дрезденского дворца Марколини во время восьмичасовой встречи (по некоторым источникам, она длилась девять с половиной часов): присутствовали лишь Наполеон и Меттерних, а их рассказы противоречат друг другу. При этом, взяв самое ненадежное свидетельство – написанные несколько десятилетий спустя мемуары Меттерниха и сравнив его с остальными (с краткой депешей императору Францу самого Меттерниха, отправленной в тот же день; с его письмом жене Элеоноре, отосланным два дня спустя; с рассказом – тогда же – Наполеона Коленкуру; с опубликованным в 1824 году донесением Маре Фэну и с признанием Наполеона графу де Монтолону за шесть недель до смерти), можно в достаточной мере выяснить, что случилось во время той решающей встречи, во многом определившей судьбу Европы{2539}.

Встреча началась вскоре после 11 часов. Наполеон рассчитывал запугать Меттерниха (самого хладнокровного в Европе государственного деятеля) и вынудить Австрию отказаться от роли посредника. Наполеон полагал, что сможет убедить австрийцев снова примкнуть к французам. Меттерних, напротив, был полон решимости заключить мирное соглашение, устраняющее все крупные территориальные споры в Германии, Голландии, Италии и Бельгии. Огромное несходство их позиций отчасти объясняет такую продолжительность встречи. Меттерниха, ведшего переговоры о женитьбе Наполеона, в Вене считали настроенным профранцузски. Он (по крайней мере, на публике) выражал свою обеспокоенность разгромом Великой армии в России. Имел ли Меттерних, как утверждал впоследствии Наполеон, чересчур смутное представление об условиях мира? Или он намеренно затягивал время, чтобы Австрия успела перевооружиться? Требовал ли Меттерних больше, чем, как он считал, Наполеон согласился бы дать, желая таким образом выставить императора безрассудным упрямцем? Или Меттерних и в самом деле хотел мира, но лишь при условии крупных французских уступок в Европе? Принимая во внимание исключительную непоследовательность Меттерниха, предположим, что он руководствовался постоянно меняющимся сочетанием перечисленных, а также иных мотивов. Меттерних определенно считал, что после Дрездена именно он, а не Наполеон может решить судьбу континента. «Я заставляю всю Европу вращаться вокруг оси, которую в одиночку определил несколько месяцев назад, – хвастался он жене, – когда все вокруг считали мои соображения бессмысленными причудами, пустыми мечтаниями»{2540}.

В рассказах о встрече есть несколько противоречий. В какой-то момент Наполеон, по его собственному признанию, бросил шляпу на пол. Меттерних рассказывал жене, что Наполеон швырял ее «четырежды… в угол комнаты, ругаясь на чем свет стоит»{2541}. Фэн говорил, что Наполеон в конце встречи согласился участвовать в Пражском конгрессе; Меттерних отмечает, что это произошло четыре дня спустя, когда он садился в карету, чтобы ехать из Дрездена. Меттерних будто бы предупредил Наполеона: «Ваше величество, вы проиграли!» – а тот обвинил его в том, что Меттерних состоит на службе у англичан{2542}. Последнее замечание неумно, и на смертном одре Наполеон назвал его ужасной оплошностью (faux pas), превратившей Меттерниха в «непримиримого противника»{2543}. Наполеон почти сразу попытался исправить промах, притворившись, что пошутил, но, хотя они расстались как будто мирно, Меттерних убедился (по крайней мере, он так утверждал), что Наполеон упорно стремится к войне.

«Люди неисправимы, – по воспоминанию Меттерниха, сказал ему Наполеон. – Три раза я возвращал императору Францу его престол, обещал ему быть с ним в мире во все продолжение моей жизни; я женился на его дочери; тогда еще я говорил себе: ты делаешь глупость; но она уже сделана, и в этом я сегодня раскаиваюсь»{2544}. Далее Наполеон заговорил о мощи и планах австрийской армии и похвалился, что знает расстановку войск «вплоть до барабанщиков». Чтобы показать, насколько хороша его разведывательная сеть, Наполеон повел Меттерниха в кабинет, и более часа они просматривали ежедневный доклад от шпионов Нарбонна, один полк за другим.

Когда Меттерних указал, что теперь солдаты Наполеона – «дети», Наполеон якобы вскричал: «Вы не солдат и не понимаете, что происходит в душе солдата. Я вырос в поле, и такой человек, как я, мало заботится о жизни миллиона людей»{2545}. В мемуарах Меттерних отмечает: «Я не осмелюсь привести гораздо более резкие выражения, употребленные Наполеоном». Наполеона сильно критиковали за высказывание о «миллионе людей», принимая это за очевидное доказательство того, что он ни во что не ставит чужие жизни, но здесь чрезвычайно важен контекст. Наполеон отчаянно пытался убедить Меттерниха, что он совершенно готов возобновить войну, если не получит достойное предложение мира. Таким образом, эти слова – блеф, а не проявление бессердечного цинизма (если Наполеон вообще их сказал).

Выдвинутые Меттернихом условия далеко не ограничивались возвращением австрийцам Иллирии. Вероятно, он попросил у Наполеона освобождения половины Италии и всей Испании, передачи Пруссии почти всего утраченного ею по Тильзитскому миру (в том числе Данцига), возвращения в Рим папы, отмены протектората Наполеона над Рейнским союзом, вывода французских войск из Польши и Пруссии, предоставления независимости ганзейским городам и упразднения Великого герцогства Варшавского. Однажды Наполеон в картографической комнате, примыкавшей к кабинету, закричал так громко, что свита услышала: он не против вернуть Иллирию, но остальные предложения считает неприемлемыми{2546}.

Наполеон несколько раз говорил придворным, что французский народ свергнет его, если он подпишет «позорный» мир, возвращающий Францию в ее довоенные границы, – а именно этого и добивался Меттерних. Судя по полицейским сводкам, французы теперь желали мира сильнее, чем славы (la Gloire), но Наполеон знал, что национальная гордость – это один из четырех столпов (другие три – защита прав собственности, низкие налоги и сильная центральная власть), поддерживающих его режим. Меттерних мог искренне желать мира (пусть даже в лучшие времена слова «Меттерних» и «искренность» плохо сочетались), но требовал за него чрезмерную цену.

«Я имел долгую и утомительную беседу с Меттернихом, – заявил на следующий день Наполеон Марии-Луизе. – Я надеялся заключить мир в течение нескольких дней. Я хочу мира, но это должен быть почетный мир»{2547}. В тот же день Австрия тайно заключила с Пруссией и Россией Рейхенбахскую конвенцию, обязавшись вступить с Францией в войну, если Наполеон отклонит предложенные в Праге условия. Это, разумеется, привело к ужесточению условий, которые могли выдвинуть Пруссия и доселе непримиримая Россия.

30 июня Наполеон снова встретился с Меттернихом. В этот раз переговоры шли четыре часа. Они договорились о продлении перемирия до 10 августа. Наполеон принял предложение австрийцев о посредничестве на Пражском конгрессе, который должен был открыться 29 июля. «Мне