Наполеон: биография - Эндрю Робертс

разгром неприятеля. Удино снова отважно атаковал левый фланг врага. Макдональд и Мармон поддержали атаку в центре, и тогда Наполеон, решив, что настал верный момент, ввел в бой гвардию. Увы, Ней, получивший неясный приказ, задержавший его на час, опоздал, и союзники, заметив опасность, успели отойти. О жестокости сражения можно судить по числу потерь: погибли и были ранены 21 200 французов. Потери союзников, располагавших надежными укреплениями, оказались вдвое меньшими. И снова из-за немногочисленности кавалерии Наполеон почти не сумел воспользоваться плодами своей тактической победы.

«Сегодня я дал сражение, – писал Наполеон Марии-Луизе. – Я овладел Бауценом. Я рассеял русскую и прусскую армии… Это было прекрасное сражение. Мне нездоровится, в течение дня я дважды или трижды вымок. Целую тебя и прошу поцеловать за меня сына. Я здоров. Я не потерял никого особенно важного. Оцениваю свои потери в 3000 человек убитыми и ранеными»{2522}. Стоящие почти рядом выражения «я здоров» и «мне нездоровится» указывают на то, что приписка «я здоров» уже стала автоматической.

22 мая, через считаные часы после заверения Наполеона, что он «не потерял никого особенно важного», его лучшего друга Дюрока, герцога Фриульского, прямо у него на глазах разорвало ядром. Это произошло на холме у Нидер-Маркерсдорфа во время сражения при Рейхенбахе (совр. Дзержонюв в Польше). «Дюрок! Есть иная жизнь, – согласно Le Moniteur, заявил ему Наполеон. – И там вы дождетесь меня». На это Дюрок якобы ответил: «Да, ваше величество! Когда вы оправдаете все упования нашего Отечества… Ах, ваше величество, оставьте меня; мой вид тягостен для вас!»{2523} Год спустя Наполеон рассказал, что произошло на самом деле: «Когда у меня на глазах вываливались его внутренности, он несколько раз крикнул мне, чтобы я его избавил от страданий. Я сказал ему: “Мне жаль вас, друг мой, но нет иного средства, придется страдать до конца”»{2524}.

Утрата друга, который понимал настроения Наполеона и умел отличить его настоящий гнев от притворного, стала одновременно и личным горем, и политическим ударом, особенно весной 1813 года, когда император отчаянно нуждался в мудром и бескорыстном советчике. «Вчера весь день я горевал о гибели герцога Фриульского, – написал Наполеон Марии-Луизе на следующий день. – Двадцать лет он был мне другом. У меня никогда не было повода жаловаться на него – он всегда помогал мне. Это непоправимая утрата, крупнейшая из всех, что я мог понести в армии»{2525}. (Он упомянул в завещании дочь Дюрока.) «Смерть герцога Фриульского причинила мне боль, – написал он через несколько недель мадам де Монтескье, воспитательнице своего сына. – Это первый за двадцать лет случай, когда он не угадал, что меня порадует»{2526}. Перечень потерянных Наполеоном в бою друзей и товарищей был обширен, но далеко еще не исчерпан: Мюирон при Арколе, Брюйе на Ниле, Каффарелли у Акры, Дезе при Маренго, Корбино при Прейсиш-Эйлау, Ланн при Асперн-Эсслинге, Лассаль при Ваграме, Бессьер за день до битвы при Люцене, а теперь, при Рейхенбахе, и Дюрок – самый близкий из друзей.

Победы при Люцене и Бауцене дали Наполеону господство над Саксонией и большей частью Силезии, однако понесенные потери, довольно крупные, вынудили его согласиться 4 июня на временное прекращение огня. Как предполагалось, Плесвицкое (совр. Близановице в Польше) перемирие должно было продлиться до 20 июля. «Два соображения заставили принять это решение, – объяснил Наполеон Кларку, – немногочисленность моей кавалерии, мешавшая наносить мощные удары, и враждебность Австрии»{2527}. Не в характере Наполеона было идти на перемирие. Это совершенно не соответствовало его манере воевать: он предпочитал стремительно растущий напор при неизменном владении инициативой. (Недаром разведка Бурбонов дала ему кодовое имя Поток.) Позднее он узнал, что противник воспользовался передышкой плодотворнее, чем он сам: союзники почти удвоили свои силы и укрепили оборону в Бранденбурге и Силезии, а Англия успела заключить Рейхенбахскую конвенцию, согласно которой передала России и Пруссии громадную сумму – 7 млн фунтов стерлингов (крупнейшая субсидия в ту войну){2528}. Но Коленкур, после гибели Дюрока ставший советником и гофмаршалом, высказался, как и Бертье, за перемирие. Лишь Сульт считал этот шаг ошибочным.

Наполеону было крайне необходимо пополнить и реорганизовать армию (особенно кавалерию), укрепить переправы через Эльбу и восстановить запасы продовольствия и боеприпасов. «Здоровье солдата должно иметь преимущество перед экономическими расчетами или любыми другими соображениями, – заявил он Дарю, пытаясь организовать покупку 900 тонн риса. – Рис – лучший способ защититься от диареи и дизентерии»{2529}. Во время перемирия он работал в привычном для себя безумном темпе: 13 июня, проведя весь день в седле, получил солнечный удар. Передышка требовалась Наполеону и для того, чтобы убедить Австрию воздержаться от войны. В период перемирия Меттерних отправил к союзникам графа Иоганна-Филиппа фон Штадиона, а к Наполеону – графа Фердинанда фон Бубна унд Литтица, чтобы обсудить отвод французских войск из Германии, Польши и с Адриатического моря. Меттерних потребовал созыва в Праге международного конгресса для выработки условий мира, но Наполеон опасался, что для Австрии то был просто повод занять сторону союзников. Там же, в Праге, планировалось обсудить вывод французских войск из Голландии, Испании и Италии.

Наполеона возмутило предложение отдать австрийцам без боя Иллирию. «Если смогу, я дождусь сентября и нанесу сильные удары, – написал он. – Таким образом, я хочу оказаться в состоянии как можно скорее разбить своих врагов, и когда Австрия увидит, что я способен это сделать, она… увидит бесчестность, смехотворность своих притязаний»{2530}. Впрочем, Фэну он признался: «Если союзники не захотят мира по доброй воле, это перемирие может оказаться для нас очень опасным»{2531}. Наполеон, однако, не всегда был мрачен. Узнав, что Мария-Луиза, находясь в постели, приняла гомосексуала Камбасереса, он попросил: «Умоляю ни при каких обстоятельствах не принимать кого бы то ни было в постели. Это позволяется лишь тем, кто старше тридцати»{2532}.

Кое-кто из маршалов хотел в случае нарушения перемирия отойти к Рейну, но Наполеон напомнил, что это означало бы навсегда бросить гарнизоны крепостей на Одере, Висле и Эльбе, а также предать датских, польских, саксонских и вестфальских союзников. «Боже мой! – воскликнул он. – Где ваше благоразумие? Даже десять проигранных сражений вряд ли поставят меня в положение, в которое вы хотите поставить меня прямо сейчас!» Когда маршалы указали на растянутые линии сообщения армии с Дрезденом, Наполеон сказал: «Конечно, без нужды не стоит подвергать опасности свои операционные линии, я это знаю; это норма здравого смысла и азы ремесла… Но когда под угрозой великие дела, бывают моменты, в которые должно жертвовать во имя победы и не бояться сжечь свои корабли!.. Если бы военное искусство заключалось лишь в умении избегать всякого риска, слава доставалась бы посредственностям. Нам нужен полный триумф!»{2533}

Наполеон намеревался воспользоваться расположением Дрездена к своей выгоде и объяснял Фэну:

Дрезден есть опорная точка, из которой я хочу перебрасывать войска, чтобы отразить все нападения. От Берлина до Праги враг приближается по окружности, центр которой занимаю я. Даже кратчайшие его коммуникации, неизбежно лежащие на кривой, растягиваются, ну а мне достаточно нескольких переходов для того, чтобы явиться всюду, где понадобятся мое присутствие и мои резервы. Но там, где меня не будет, мои помощники обязательно должны дождаться меня, не оставляя ничего на волю случая… Долго ли смогут союзники вести военные действия на таком масштабе? А я – разве я не могу с полным правом надеяться рано или поздно застать их врасплох при ошибочном маневре?{2534}

Рассуждение здравое, хотя успех в этом сценарии целиком зависит от обоснованности личных оценок Наполеона и от успешности действий на внутренних операционных линиях.

Тем в верховном командовании, кто предполагал, что русские могут попытаться двинуть легкую кавалерию за Эльбу и даже за Рейн, Наполеон отвечал: «Я ожидаю этого, я приготовился к этому. Помимо крупных гарнизонов Майнца, Везеля, Эрфурта и Вюрцбурга формируется на Майне еще